«Померкшей позолоты прах…»
Померкшей позолоты прах
на древних храмах Ярослава,
и солнце — стертый грош в руках,
и как позор — былая слава.
Побед восторги позабыты,
кровь печенегов не течет,
останки жалкие открыты:
церквей руины и ворот.
Над пепелищами веков
стою и думаю: все было…
И громко череда гудков
вдруг день грядущий возвестила.
«По клетке, за железными дверями…»
По клетке, за железными дверями,
униженный, но величавее, чем бард,
уставясь в пустоту тоскливыми очами,
неслышно мечется могучий леопард.
Пружинит гордый шаг, играет огоньками
шерсть пламенистая. И смех вокруг, и гвалт,
но узник в джунглях, движется кругами,
где гнутся лотосы и расцветает нард.
Так и твоя, поэт, невероятна доля —
метаться, рваться в путах суеты,
о рае грезя, словно Пико Мирандола.
И к синим берегам на золотой гондоле
твоя мечтательная грусть плывет… а ты…
а ты грохочешь кандалами Атта Троля.
ЛЮБЕ КОЛЕССЕ
Сирени и розам дивлюсь,
мне радость доносит антенна,
прозрачнее тела медуз,
воздушней мазурки Шопена.
И свет я вдыхаю, и звук,
лучи надо мною играют,
я вижу: на кладбище мук
опять семена прорастают.
О пращуры давних веков,
влюбленные в музыку дети,
я душу открою без слов
сокровищам лучшим на свете.
Сирени и розам дивлюсь,
мне радость доносит антенна,
прозрачнее тела медуз,
воздушней мазурки Шопена.
ПОГАСНЕТ ЦВЕТ АПРЕЛЯ
Погаснет цвет апреля,
и отшумит весна,
и будет лето зелено
и глубь ясна.
В ту глубь заглянет осень
и загрустит сама,
и под гуденье сосен
придет зима.
И нет тем дням покою:
весной сойдет снежок,
откроется с тропою
след чьих-то ног.
И вновь цветут черешни
и зеленеет луг…
День нынешний, вчерашний —
извечный круг.
И я в том круге с вами
душою молодой:
спадаю, поднимаюсь
с днепровскою водой.
ПОДОЛ
Созвездье Треугольника слетело
на шири вод, на сумрак мостовой,
на темноту низины луговой,—
и взгорье удивленно онемело.
На плесах парусов перо бледнело;
звук в лунном свете падал сам не свой;
в монистах огневых над синевой
моста громада, как мечта, светлела.
И подивился Володимир-князь,
увидев с кручи световую вязь:
«Как чудны озаренные просторы!
Мне эта высота нужна едва ль,
померк мой крест, и потемнели горы…» —
И двинулся в неведомую даль.
ЧУДО
Все — удушавший воздух, камень хмурый —
исчезло, словно мой кошмарный сон…
Ветвистых кленов юный батальон
высоко расстилает шевелюры.
Дубы бегут с горы, как буйны туры…
Пообочь сосны — целый храм колонн
(а на небе полоской — синий лен,
и чуть мерцают золотом бордюры).
Вдруг смоляной шатер небес пробит:
какой размах! И Днепр, как змей, блестит,
на горизонте Междугорье встало…
Под ним долина в дымке, как ладонь…
А над мостом созвездье засверкало —
и занялся Подол. Огонь, огонь, огонь…
ЧЕРНИГОВ
Чернигове, за смелого Мстислава
на Севере вступал ты в шумный спор,
тягаясь славой с градом Ярослава,—
во мгле веков заглох тот разговор.
Когда ж Разор надвинулся кроваво
и бурный Киев дал врагу отпор,
ты, господине — тягостный позор! —
в монастырях попрятался лукаво.
А ныне ты над тихою Десною
сияешь златом княжьих куполов,
садов укрывшись зеленью резною.
Теперь уже не устремишься к бою,
с литвином к смертной брани не готов:
Могила Черная довлеет над тобою?
НА ХОРТИЦЕ
Тут сечь была, вели гульбу майданы,
казацкие дымились курени,
тут спорили с серьмягами жупаны,
и пели песни гордые они.
А ныне все укрыли баклажаны,
картошка, огурцы, где ни взгляни,
деды лишь да могильные курганы
припоминают канувшие дни.
Смотри на север: там стальные своды
легко коснулись голубых небес
и рассекла стена живые воды.
А на горе вздымаются заводы.
То новый дух степей, то Днепрогэс,
то грозный властелин природы.