Я стоял потрясённый, пока меня не подхватили на руки не стали подбрасывать вверх, к небу, куда мне так отчаянно вдруг захотелось, но бренное тело не пускало, тянуло всякий раз вниз. Люди вокруг, совсем обычные, в форме и обычной гражданской одежде, радовались и смеялись. Ведь они видели только то, как товарищ Любимов вошёл в окоп, выложенный из обычных серых дерюжных мешков, помахал для разминки руками, а потом, зачем-то, ещё и мечом, взялся за молот. Судья, решив, что я готов, махнул флажком и с противоположного конца поля на меня пополз, коптя убитым движком, старый двухбашенный Т-26 ещё ленинградского выпуска, взятый, наверное из училища. А потом был бросок и чугунное ядро, ударив в стык крыши корпуса и лобового листа, раскололось, наилучшим способом продемонстрировав свою, без обмана, монолитность и полноту. Мехвод, испугавшись грохота, дёрнулся и танк заглох на рубеже 78 метров. Рекорд Союза, а может и всего мира.
— Да отпустите же его! Смотрите, укачали, на ногах еле стоит, — едва ощутив себя в вертикальном положении я обвёл окружающих мутным взглядом и каким-то шестым чувством скорее угадал, нежели увидел, что говорил Киров. — Молодец Любимов! Знай наших!! Давай, соберись, народ слова твоего ждёт. Дай жару, чтоб буржуев до коликов пробрало!
— Что-то мне не хорошо, — промямлил я еле ворочая языком.
— Ладно, сам скажу, за мной не заржавеет, — легко согласился Сергей Миронович, — Э, э, дорогой, что-то ты заваливаешься. Не спи! Машину скорее, видите, устал человек!
До беговой дорожки, на которой остановился "Тур", я дошёл самостоятельно, упрямо повторяя про себя имя "Пересвет" в такт шагам. Нельзя свалиться, нельзя дать никакого повода наблюдающим за всем действом для малейших домыслов. Залез в салон лимузина, упал на сиденье и уже где-то далеко-далеко услышал сказанное Кировым тихо, только для меня.
— Ну, спасибо тебе, брат, проси теперь чего хочешь.
— Костина, рабочего с ЗИЛа, в комсомоле надо восстановить. Ванька его зовут… — брякнул я первое, что пришло в голову, и отключился.
Большие маневры
Эпизод 1
Полина отчасти оказалась права. Пройдя "медные трубы", как показали последующие события, я уже мог не опасаться пересудов и нападок, но это не спасло меня от резкого изменения служебного положения. Так уж получилось, что, после того, как накачавшись "допингом" и накрутив себя морально, я совершил свой эпохальный бросок, отчего немцы даже попытались исключить метание молота из программы Олимпийских игр, я почувствовал резкое снижение жизненного тонуса. Попросту огромное перенапряжение сил не могло не сказаться на общем состоянии. Первые дни я вообще провёл в полусне-полубреду. Моё непосредственное начальство, отметив, что 22 июня на стадионе "Динамо" товарищ Любимов был несколько "не в себе", в приказном порядке отправило меня, вместе с семьёй, в месячный отпуск под присмотр врачей, заботливо изолировав от внешнего мира. Ни о каком санатории речи уже не шло, персональная дача в Крыму и её обслуга, которой было строжайше приказано не передавать мне никаких писем, газет, вообще никакой информации о внешнем мире. Только отдых и покой, ничего более.
После отбывания столь своеобразного ареста, восстановившись, я попал, если можно так выразиться, переиначив известную поговорку, с бала на корабль. Меня вызвали на парткомиссию при ЦК. То, чего я с тревогой ожидал почти год, наконец свершилось. Мне представлялось, что собрав и проанализировав результаты моей деятельности в свете политики партии, меня там будут просто линчевать, но всё оказалось гораздо прозаичнее и больше напоминало обычный экзамен, разве что билеты тянуть не предлагали. Группа товарищей, с абсолютно ничего не говорящими в свете моего послезнания фамилиями, зато под председательством самого Мехлиса, засыпала меня вопросами по теории коммунизма, истории партии, "житиям" и трудам ведущих теоретиков и практиков марксизма, очень быстро выявив, что я в этой области полный ноль. Мехлис, пожурив меня, занял совершенно неожиданную позицию, предложив мне месяц на устранение пробелов в знаниях.
— Товарищ комиссар, — ответил я искренне, — боюсь, что ни за месяц, ни за год, а скорее, вообще никогда, я не смогу постичь в полной мере всю гениальность теории марксизма. Просто потому, что у меня всегда найдутся более важные и первостепенные дела в практической сфере, а на остальное времени просто не останется.
— Что ж, — вздохнул председатель комиссии, — как большевик я обязан быть предельно честным и перед вами, и перед собой, и перед партией. Высокого звания члена ВКП(б) вы недостойны, поскольку не только не осознаёте стоящих перед ней задач, но и не интересуетесь ими. Вы даже решения съезда 1934 года, делегатом которого являетесь, чётко сформулировать не можете. Вместе с тем, нельзя не признать, что для значительной части партактива вы являетесь положительным примером. Стыдно, товарищ Любимов. Люди вам доверяют, надеются на вас, а вы, в то время, когда нам остро не хватает технически грамотных руководящих кадров, прячетесь, прикрываясь мнимой занятостью практической работой. Надеюсь, вы понимаете, что не вооружённого теорией марксизма, не подкованного политически человека просто преступно выдвигать на руководящие должности. Надеюсь, что совесть у вас рано или поздно проснётся. Пока же, думаю, члены комиссии со мной согласятся, исключать из партии мы вас не будем. Но и на высшие назначения рекомендовать не можем.
Наверное, именно в этот день в моём личном деле появилась пометка, исключающая любой карьерный рост. Это обстоятельство послужило причиной для крупного разговора с дядюшкой Исидором, надежд которого я явно не оправдал. Тем более, что скоро выяснилась и истинная подоплёка. В ГЭУ НКВД произошли значительные кадровые изменения. Всеволод Меркулов был повышен в должности до замнаркома, а на его место сел Кобулов. Таким образом, должность начальника промышленного управления стала вакантной. И вот тут мои начальники проявили себя в полной мере как люди с государственным мышлением, а не как клан, борющийся за место под солнцем. Беспристрастно проанализировав работу промышленного управления с точки зрения обеспечения бесперебойной плодотворной работы "подшефных" они, к своему удивлению, выяснили, что наиболее благополучная по всем показателям ситуация на текущий момент складывается именно в области моторостроения. Действительно, у моего отдела не было громких дел, каких-то выдающихся успехов, но текущая работа, благодаря навербованной многочисленной тайной агентуре, была на высоте. Объяснялось это просто. В моторном отделе агентам за значимую информацию, подкреплённую доказательствами, фактически за частные расследования, в отличие от других подразделений, платили. И передавали почти готовые дела вниз, в местные отделы НКВД, которым только оставалось правильно всё оформить. Самую сложную работу, выявление факта и разгадку сути преступлений, сделали уже до них.
Разумеется, никто мне на это средств не выделял. Но благодаря тому, что я успел во многом поучаствовать, мне шли весьма существенные отчисления. Особенно от изделий дешёвых, но массовых. И ожидалось, в связи с темой боеприпасов, ещё больше. А тратить было попросту некуда. Вот, скажем, захоти я купить новый "Тур" с цельнометаллическим кузовом, полный цикл которого как раз только что освоил ГАЗ N2, мне пришлось бы встать в длинную очередь, так как квоты на розничную продажу были ужаты до невозможности в угоду экспорту и госзаказу. И так во всём. Ткань — на форму от армейской до школьной. Стройматериалы — на индустриализацию. Драгоценности, и те можно было купить только нелегально с рук. И зачем мне побрякушки "с историей"? Набивать себе брюхо какими-нибудь деликатесами? Зачем, если голода нет и, в принципе, всего хватает? И тяги к роскоши у меня никогда не было. Кроме того, сколько ни трать, "в тумбочке" исправно появляется ещё и ещё. Направить мёртво лежащие в сберкассе деньги на полезное дело было вполне разумным и логичным решением. При этом, я не забывал правильно всё оформить, скрепляя акты передачи средств печатью и подписями своей, своего заместителя Косова и оперативника, куратора агента, который и должен был передать подопечному денежные средства. Не особенно большое подспорье, рублей в пятьдесят, заметно скрашивало жизнь какому-нибудь сторожу деду Митрофану. А благодаря полученной от него наводке, задокументированному графику, когда, куда и с каким грузом отправлялся транспорт, списком контактов вызвавшего подозрение начальника склада, экономились государству десятки, сотни тысяч рублей, которые в противном случае можно было считать чистым убытком ежегодно. И дело здесь было, в большинстве случаев, вовсе не в воровстве, а в бесхозяйственности, криворукости и раздолбайстве и последующих попытках его скрыть. Потерять, к примеру, на складе легированный металл, отправить вместо него обычную черняжку, уверяя, что это самое оно и есть, а потом, лет через несколько найти пропажу и по-тихому закопать поглубже, чтоб никто ничего не узнал — это у нас легко. И, что самое паршивое, повсеместно и постоянно.