— А чего бояться?
— Не боюсь никакой операции. У меня сильный организм. И почки здоровые. Живут ведь люди и с одной почкой…
Вот оно что!
Только тут до Максима дошло, зачем Тамара ходила в клинику. Неужели она?.. Нет, не может быть, бред какой-то… Ведь кто она ему, Максиму? Не родня, не… Признание Тамары было как удар наотмашь, даже дыхание перехватило. Максим ошарашенно молчал, боясь поднять глаза. А когда поднял, Тамары перед ним не было. Он оглянулся и медленно пошел к автобусной остановке.
У киоска купил проездные талоны и в этот момент его окликнули откуда-то сверху. Он поднял голову. На балконе стояла Тамара и махала ему рукой.
— Максим Петрович, обождите! Я быстро!
Он кивнул, мол, готов подождать, хотя на душе у него было нехорошо. Вот она сейчас прибежит, а что он ей скажет? Убежать бы сейчас, не видеть ее…
Она была уже в темно-зеленом закрытом платье, стала как-то строже, солиднее, уже ничем не напоминала ту заводскую девчонку.
— Я забыла вас спросить, Максим Петрович, вы сейчас не в больницу?
— Туда… а что?
— Можно мне с вами? У меня там есть один знакомый доктор, так что если надо…
Максим неопределенно пожал плечами, и она приняла это как согласие. Застучала рядом с Зарембой своими модными каблучками-шпильками по асфальту. В метро было полно народа, самый час пик. Теснота, сутолока. Толпа невольно прижала их друг к другу, и тут он увидел прямо перед собой испуганные зеленоватые Тамарины глаза.
— Извините, что я прицепилась к вам, — сказала она тихим, виноватым голосом. — Хочу Светочку проведать.
— Она будет рада с вами познакомиться, — смутился Максим, чувствуя на своей щеке ее теплое дыхание. — Если, конечно, нас к ней пустят.
— Я же говорю, у меня есть знакомый. Да и вы его наверняка знаете, он у нас лекции на заводе читал. Карнаухов Николай Гаврилович. Я с ним говорила…
— И что он вам сказал? — насторожился Максим.
— Сказал, что Света обязательно будет жить.
«Будет жить… будет жить…» Он все время мысленно повторял эти слова, и в нем крепла уверенность, что так и будет. Сделают операцию, сотворят чудо. Какую именно операцию, об этом не хотелось думать. Было страшно.
А сейчас Максим смотрел на смуглое лицо Тамары. Красивая женщина… Ему стало вдруг неловко, словно он подсмотрел что-то запретное, ну, например, как кто-то целует эти брови, эту маленькую родинку около глаза, пухлые мягкие губы. В цеху никогда не обращал внимания на лица револьверщиц. Работницы и все. Видел только склоненные над резцами головы, умелые, быстрые руки, и все револьверщицы казались ему родными сестрами.
Только тогда, над Днепром, впервые увидел, что Тамара красивая. Но потом никогда не вспоминал об этом, не хотел вспоминать. Жена ведь есть! Да и старше он Тамары. Даже думать нельзя… Хотя кое-кто из его ровесников решился, посмел. Вон Левка Саранчук завел себе любовницу — девушку в сборочном цехе. Ну и что из этого вышло? Хотел было разойтись с женой, начались ссоры, скандалы, упреки, жена в партийное бюро прибегала жаловаться: мол, такой-сякой, аморальный тип, накажите его, приструните. А секретарь ей: «Аморальный, а хотите удержать. Где же логика?» «Чтоб дома был, со мной сидел»… Вот Левка и мотается от одной к другой. Поди, пойми этих женщин…
Клиника встретила тишиной и прохладой. В такие предвечерние часы тут почти никого нет. На стене вестибюля — огромное мозаичное панно: извивающиеся красные стрелы, вспышки, хаотические завихрения разбушевавшихся солнц и сердец. «Черт-те что», — устало подумал Заремба.
На их звонок вышел Карнаухов. Он был без халата, видно, собирался домой.
С Зарембой поздоровался, как с давним знакомым. Удивленно вскинул брови, увидев Тамару.
— О-о!.. Это вы?! — он окинул ее чисто мужским взглядом.
Тамара смутилась и отошла в сторону.
Карнаухов по-приятельски подмигнул Зарембе и сказал многозначительно:
— Девушка с сердцем орла!
Заремба нахмурился.
— Вы можете мне сказать?..
— Сию минуту, — заторопился Карнаухов, не отрывая глаз от Тамары. — Мне совершенно необходимо проводить эту девушку наверх… И я в вашем распоряжении…
— Зачем? — удивилась Тамара.
— На страницы мировой прессы, — теперь уже ей подмигнул Карнаухов. — С вами желает познакомиться гостья из Западной Германии. Когда она узнала, что вы предложили свою почку для больной девочки, она не поверила. А потом говорит: «Наверное, за большие деньги? У нас, говорит, тоже бывает… Один безработный даже поместил объявление в газете, что готов за большую сумму, чтобы обеспечить семью, продать свое сердце». Пойдемте, она очень интересная девушка, кстати, вашего возраста. Поговорите с ней.
— Но я ничего не сделала… — запротестовала Тамара. — А потом, что я буду ей говорить? Зачем?
— Скажете, что вас натолкнуло на такую мысль… Ну, какие мотивы, так сказать.
— Не знаю, какие.
— Но… какие-то ведь были! — даже рассердился Карнаухов. — Вот я, например, точно знаю: мотивом моего поведения и поступков в рамках этого института является мечта. Да, огромная, колоссальная мечта! Год тому назад все говорили: Карнаухов гоняется за фантазией, занимается донкихотством. А сегодня из ФРГ прилетает всемирно известный хирург и жмет мне руку. Значит, мечта чего-то стоит?
Тамара поняла, что он рисуется. Она не любила хвастунов.
— Ну, что ж, предположим, у меня есть свои мотивы, — на мгновение скрестив свой взгляд с Максимом, сказала она. — Только я об этом не скажу никому.
— Обязательно что-то скажете, — покровительственно заверил ее Карнаухов. — Бетти Рейч умеет располагать к себе даже президентов. Идемте, идемте. — Он решительно взял Тамару за руку и потянул по лестнице наверх.
В вестибюле было прохладно. Санитарка протирала влажной тряпкой пол.
Вернулся Карнаухов. Жестом пригласил Зарембу присесть на диван. Устроился рядом и сам.
С чего начать разговор? Карнаухов знал, что Андрей Павлович Рубанчук уже не раз беседовал с Зарембой. Ситуация складывалась нелегкая. Шла речь об окончательном решении. Рубанчук должен был уже начинать подготовку к пересадке. Собственно говоря, сам Заремба уже фактически дал согласие. Но его жена проявляла дикое упрямство. Никаких экспериментов! Что значит, никаких? Любая операция полна неожиданностей. Всякое хирургическое вмешательство, по сути, эксперимент. Конечно, в иной ситуации можно было бы подождать, но не теперь…
— Каждый день может стать смертельно опасным, — говорил Карнаухов. — Сегодня появились новые симптомы… Не буду вас пугать… Вы сами понимаете. — Он немного помолчал. — Требование Валентины Порфирьевны… как бы вам сказать?.. Пересаживать ее почку мы не можем. Не имеем права… Хотя перед такими людьми, как ваша жена, лично я склоняю голову.
— Я слышал, что есть специальные центры… — сказал Заремба. — Как это они называются? Банки, что ли?
— Центры консервации. Там подбирают кадаверные, то есть трупные почки, — начал объяснять Карнаухов. — К сожалению, для девочки до сих пор ничего не подобрали. Все абсолютно не подходит по иммунологическим данным ее организма. Поэтому остается только наш последний способ, против которого так решительно возражает ваша жена. Пойти на риск использования моей сыворотки. Да, риск. Большой. Но другого выхода мы не видим.
Зарембу вдруг охватил страх. Упрямство жены напоминало упрямство пловца, который, теряя последние силы, все дальше заплывает в открытое море. Только тут шла речь не о собственной жизни Валентины. Как раз ее-то жизнь хотели сберечь, от ее жертвы отказывались. Ценой ее упрямства могла стать жизнь, вернее, смерть их дочери. Может, она этого не понимает? Умышленно заплывает все дальше от берега?
Он вспомнил, с какой враждебностью говорила она о Рубанчуке. Дескать, отбросил ее любовь, сейчас отбрасывает ее просьбу… И тут в голове Зарембы мелькнула не то догадка, не то предчувствие, почти уверенность, что все это происходит из-за профессора Рубанчука, в него все упирается. Если бы не было у Валентины злости к нему, не было бы и этого упрямства, за которое нужно платить такой страшной ценой. Она как будто боролась с ним, она поставила ему ультиматум. И пока ультиматум не будет принят, она не даст своего согласия.