– Привет! Я тебя ужасно люблю.
– Я должна с тобой поговорить, – так же шепотом ответила Надя.
– Нет, не надо ничего говорить. Я тебе стихи написала. Сейчас найду, – она склонилась над портфелем.
– Так кто же ты: Печорин или Лермонтов? – спросила Надя почти без улыбки.
– Не знаю, – счастливо засмеялась Ленка. – Вот.
На листе в клеточку, вырванном из тетради по алгебре (на обороте громоздились уравнения в квадратных, круглых и фигурных скобках), были старательно переписаны восемь строк с посвящением вверху.
– Что ты выдумываешь? Каким я тебя наградила взглядом?
– Для рифмы. Взглядом – рядом. Для рифмы, – объяснила Ленка и опять счастливо засмеялась. – А он ничего, этот бывший твой соученик. Можно, я ему закручу голову?
– Не выдумывай. Он еще совсем мальчишка.
Тамара Ивановна минуты две или три молча наводила порядок на столе, на подоконнике, у доски. Она никогда не спрашивала, кто дежурный, брала тряпку и вытирала, не замечая, что там нарисовано или написано: карикатура, какой-нибудь озорной лозунг.
– Рощина, а ты что у нас, на положение вольного слушателя перешла? – сказала она скучным голосом, возвращаясь к столу.
– Почему? – уныло подала голос Надя.
– Я не знаю, почему. Недосекин, раздай сочинения. – Она достала из своего старого, туго набитого портфеля стопку тетрадей. – Это у тебя надо спросить: почему? Где твое сочинение?
Недосекин унес тетради, Тамара Ивановна с трудом закрыла испорченный замок и опустила портфель вниз к ножке стола.
– Почему ты не отвечаешь? – спросила она, не глядя на девочку и явно думая о чем-то своем.
– Потому что она укокошила бабушку и порезала на промокашки дедушку, – тихо, но внятно вместо нее ответила Ленка.
Класс испуганно замер.
– Адвокатов здесь не требуется. Пусть она сама за себя отвечает, – все так же спокойно и равнодушно проговорила учительница, глядя в окно. – И при чем тут бабушка и дедушка, если сочинение было классное?
Класс грохнул, затопал ногами, засвистел. Тамара Ивановна вздрогнула, словно пробудилась ото сна.
– Что? – крикнула она, стукнув ладонью по столу. – Что случилось? Половинкин, это ты опять смешишь класс? Рощина, встань и отвечай, когда тебя спрашивают.
Надя поднялась, Тамара Ивановна тоже встала, не понимая, что случилось с ребятами.
– Я не знаю, что отвечать. Я не написала – вот и все.
– Подожди, Рощина, пока они немного успокоятся. Теперь говори.
– Я сказала, но вы опять не услышали.
– Что значит опять?
– Вы спрашиваете, а сами не слушаете. Гришина сказала, что я укокошила бабушку и порезала на промокашки дедушку, а вы говорите, что сочинение было классным и дедушка и бабушка тут ни при чем.
По классу опять пробежал веселый смешок.
– Вот оно что… Подловили. Выходит, не Половинкин, а я рассмешила вас. Гришина, вон из класса.
– За что вы ее? – удивилась Надя.
– Пусть, я могу выйти, – лениво поднялась Ленка.
– Сделай одолжение. А ты, Рощина, может быть, все же ответишь нам, почему не написала сочинение? Я постараюсь больше не отвлекаться.
Хлопнула за Ленкой дверь.
– Вы несправедливо ее выгнали, – еще раз сказала Надя.
– Ну, об этом потом. Сейчас мы хотим послушать, чем тебя не устраивает Лев Толстой. Или кто тебя не устраивает?
– Князь Андрей, – тихо сказала Надя, опустив голову, – вернее, не он сам, а тема, которую вы дали.
– А какая же это тема? Ты не поможешь мне вспомнить?
– «Андрей Болконский – герой Аустерлица и Бородино».
– Значит, герой Бородино тебе не нравится?
– Я не говорю, что он не герой.
– Князь Андрей Болконский, любимый герой Толстого, – учительница пожала плечами.
– Да, – согласилась Надя, – так написано в учебнике.
– Может быть, ты мне скажешь и все остальное, что там по этому поводу написано, коль уж написать сочинение не удосужилась. Я ведь тебя и спрашиваю по учебнику.
– Нет, у меня есть свое мнение. Он не может быть любимым героем. Князь Андрей желчный, вредный, жестокий до тупости аристократ.
– Что это с Надькой? – громко спросил ошеломленный Половинкин.
– А ничего! – открыла дверь Ленка. – Может человек иметь свое собственное мнение?
– У каждого должно быть только свое мнение, – подскочил на своей парте Чиз.
– А ты сиди, – повернулся к нему А. Антонов. – У тебя в нашем классе еще голоса нет.
Тамара Ивановна так была удивлена, что забыла вновь выставить Гришину за дверь.
– Я так считаю, – сказала Надя, – но если все думают по-другому, я могу сесть.
– Нет уж, милочка, – почти мстительно произнесла учительница, – такое надо подкреплять доказательствами. Это все равно, что сказать уважаемому человеку «ты подлец», а потом извиниться. Нужны доказательства.
– Они в книжке.
– Дайте, у кого есть с собой, роман, – попросила Тамара Ивановна. – Что… ни у кого нет?
– Я сбегаю в библиотеку, – поднял руку Половинкин.
– Сиди, Гришина стоит у двери, она и сбегает. А мы пока послушаем в более развернутом виде новую теорию. Ну, что ты стоишь, Гришина? Иди за книжкой.
– Надь, идти? – спросила Ленка.
– Да, – кивнула она не очень уверенно и, когда за Ленкой закрылась дверь, добавила: – Не зря же Шмаринов его на Бородинском поле, как Наполеона, нарисовал. Помните, он стоит в траве очень прямо, одну руку заложил за спину, а другая – на груди, почти как у Наполеона. Эта иллюстрация в учебнике есть.
Ребята зашелестели учебниками.
– Точно! – обрадовался Чиз. – И треуголка на нем, как у Наполеона.
– А я думала, что это Наполеон, а это князь Андрей, – удивилась негромко Таня Опарина.
– Нарисовать что угодно можно, – напомнила ребятам Тамара Ивановна. – Ты ведь тоже, кажется, рисуешь? – обратилась она к Наде. – Имей в виду, сорванный урок за твой счет.
– Что угодно нельзя, – возразила Надя. – Наполеоном князя Андрея нарисовать можно, а Пестелем или Рылеевым – нельзя.
– Ну, что ж, я думаю, что ты в своем упорстве, в своей ложной самозащите так далеко зашла, что без разбора этого ЧП на педсовете не обойтись. Скажи, пожалуйста, я и не подозревала за тобой таких талантов.
Прибежала Ленка с двумя томами «Войны и мира». Надя, чувствуя на себе взгляды всего класса, взяла один том, потом другой. Оба тома были обжиты, как хорошо знакомый дом, как школа со всеми ее парадными и подсобными помещениями, но, оказавшись в центре внимания, Надя вдруг испугалась, что не найдет нужные места.
– Может быть, я сейчас быстро не найду, – сказала она, открывая первый том.
– Нет, уж ты, пожалуйста, найди, – потребовала с неумолимой прокурорской интонацией в голосе учительница.
– Ты не волнуйся, – придвинулась к ней Ленка, – у тебя хорошая зрительная память. Ты зажмурься и вспомни, на какой странице, вверху или внизу. А я пока буду на всякий случай листать второй том, может быть, чего-нибудь найду.
Надя кивнула.
– «Ну, давай спорить», – сказала она.
– Нет, милочка, спорить мы не будем, – возразила учительница, – до конца сорванного тобой урока осталось чуть более пятнадцати минут.
– Это я читаю слова Болконского, – не поднимая глаз от книги, объяснила девочка. – «Ну, давай спорить. Ты говоришь, школы… поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, – сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, – из его животного состояния и дать ему нравственные потребности. А мне кажется, что единственно возможное для него счастье есть счастье животное…»
– Ну и что? – спросила учительница, еще сама не решившая, какой ей смысл вложить в свое «ну и что?».