— Да неужто? — огрызнулся я, издалека почуяв запах схватки. — Должен вам сказать, мистер, что насчет одного солнца и чемпиона я понимаю точно так же. Для крупных ставок вы слишком уж сухопары и долговязы, но я не намерен отказывать вам в драке, раз вы явились за этим издалека. Слезайте с лошади, и я с превеликим удовольствием сделаю из вас отбивную! Нет ничего приятнее, чем вспахать несколько акров родной земли носом заезжего нахала, засеять его костями, а потроха развесить гирляндами по окрестным вершинам. Я к вашим услугам, мистер!
А он и отвечает:
— Вы ошибаетесь, мой язвительный друг. Я не имею в виду физический бой.
Бесспорно, в драке вас не одолеть. Нет-нет, мистер Элкинс, поберегите вашу энергию для окрестных медведей и медвежатников. Мой вызов совершенно иного сорта! Напрягите память, мой великолепный орангутан, у славы длинные ноги.
Я Джадкинс Бездонное Брюхо, и мой талант в том, что я пью, не пьянея. От дубрав виргинского побережья залива, — продолжал ораторствовать он, — до прожаренных на солнце бочек, из того же дуба в Монтане я еще не встречал никого, кто в поединке со мной не упился бы вдрызг за время от восхода до заката. Меня вызывали на состязание знаменитейшие пьяницы гор и прерий, и все они, пропитавшись ромом, кончали бесславным поражением. И вот как-то раз, за много миль отсюда, я услышал ваше имя. Люди судачили о том влиянии, какое вы имеете на жителей округа, например, с какой легкостью меняете им черты характеров и физиономий, но сильнее всего они восхваляли ваши успехи по части истребления кукурузной водки. Итак, я пришел, чтобы бросить к вашим ногам перчатку.
— Ах, так, — говорю я, начиная прозревать. — Значит, вам хочется устроить поединок, кто кого перепьет?
— Хочется — слишком слабо сказано, мой увесистый друг, — ответила эта жердина в цилиндре. — Я требую поединка!
— Тогда вперед, в Бизоний Хвост, — предложил я. — Там, постоянно околачиваются достойные, джентльмены, готовые ставить по-крупному.
— К черту презренный металл! — скривился на мою мысль Джадкинс. — Я — виртуоз стакана, мой массивный друг, и я плюю на деньги. Незапятнанная репутация — вот что волнует меня превыше всего.
— Ну, тогда, — я впервые столкнулся с таким щепетильным подходом к столь заурядному делу, как выпивка, — здесь рядом, на Мустанговом потоке, есть таверна. Может быть, там…
— Чтоб ей сгореть! — отрезал он. — Мой объемный друг, я презираю низкопробные забегаловки и дешевые таверны, где высокое искусство пития обращают в вульгарный балаган. Есть тут неподалеку одно местечко, где найдется все необходимое. За мной!
Он свернул с тропы, и примерно с милю я продирался за его лошадью сквозь кусты, пока мы не выехали к небольшой пещере в утесе, узкий вход в которую прикрывали густые заросли. Он забрался в пещеру и тут же вылез, сжимая в руке горлышко галлонового кувшина с водкой.
— У меня в этой пещерке припрятан добрый запасец горячительного, — довольно объявил он. — Это надежное укромное местечко, куда никто не заглядывает. Здесь нам никто не помешает выяснить отношения, мой мускулистый самец с головой в кулачок!
— А на что будем, спорить? — спросил я, рассматривая свой кулачище. — У меня с собой ни цента. Вообще-то, я собирался в Бизоний Хвост поискать там какую-нибудь поденщину, чтобы сколотить деньжат на начальную ставку в покере, но…
— А как насчет того, чтобы продать гигантское животное, на котором вы ездите? — И он метнул в меня пронзительный взгляд.
— Ни за что! — воскликнул я и для вящей убедительности показал ему предмет, с которым он сравнивал мою голову.
— А я и не настаиваю, — ответил тот. — Черт с ними, со ставками. Пусть это будет дело чести, славы и ничего более! Да свершится воля Божья!
И мы начали. Сначала он сделал глоток, потом: я, потом снова он, и едва я приложился к горлышку в четвертый раз, как кувшин показал дно и ему пришлось снова лезть в дыру. Так же быстро мы покончили и со вторым кувшином, и с третьим. Запасы Джадкинса, похоже, были неисчерпаемы. После десятого кувшина я проникся уверенностью, что он доставил их сюда не иначе как с помощью каравана вьючных мулов. Я никогда прежде не видел, чтобы человек лакал водку в таких количествах, как лакал ее этот обтянутый кожей скелет. Я не спускал с него глаз, но всякий раз, сделав глоток, он опускал кувшин, и по бегающему вверх-вниз кадыку я убеждался — игра ведется честно. По мере того как мы закачивали в себя все больше и больше жидкости, его живот раздувался и в конце концов достиг совершенно немыслимых размеров. Вид его на фоне общей крайней худобы вызывал смех Пальто на животе натянулось до предела. Еще кувшин — и во все стороны пулями брызнули пуговицы. Я вам не стану говорить, сколько мы выпили все равно не поверите; скажу лишь, что к полуночи полянка перед пещерой сплошь была усеяна пустой посудой, а руки Джадкинса до того натрудились, что он едва шевелил пальцами. Луна, поляна, деревья — все уже вертелось вокруг меня в дикой пляске, а мой соперник даже не спотыкался.
Правда, вид у Бездонного Брюха был бледный и изнуренный, а однажды до меня долетело: «Никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами!», но все это мало помогало делу — он продолжал дуть водку, будто простую воду.
Разумеется, я от него не отставал, потому как не мог же я допустить, чтобы какой-то проходимец, само воплощение нелепости, заткнул бы меня за пояс по части честного единоборства. Его живот раздувался все сильнее, и я уже не на шутку стал опасаться, что вот сейчас тот лопнет и окатит меня с головы до ног водкой или что там еще могло быть.
Прошло еще какое-то время, и вновь я слышу, как Джадкинс, отворотясь в сторону, бормочет: «Черт знает что такое! Да это и не человек вовсе! Остался последний кувшин, если и он этого медведя не свалит, то дело дрянь, значит, его ничем не прошибешь.»
До меня так и не дошло, что он имел в виду, а он протянул мне кувшин и сладеньким таким голоском спрашивает:
— Ну как, мой бездонный друг, найдется еще местечко?
— Давай кувшин! — пробормотал я, последним усилием воли пытаясь распутать ноги и взять себя в руки, отхлебнул большой глоток — и больше уже ничего не помнил.
Когда проснулся, солнце уже высоко стояло над деревьями. Рядом пощипывал травку Капитан Кидд. Джадкинс исчез вместе с лошадью и пустыми кувшинами.
Мой противник словно растворился в воздухе, не оставив никаких следов.
Правда, во рту ощущался некий привкус, но я его описывать не берусь, поскольку есть такие слова, до употребления которых настоящий джентльмен опуститься не может. Скажу лишь, что я пребывал в таком состоянии души, словно сам себя высек по заднице — очень уж было обидно, что меня побил заезжий мешок с костями! Впервые в жизни я нализался до потери сознания, и даже честь родного округа не могла служить оправданием для превращения человека в свинью.
Я оседлал Капитана Кидда и в сквернейшем настроении отправился в Бизоний Хвост, а по пути свернул к ручью и единым духом выхлебал пять-шесть галлонов воды. Почувствовав некоторое облегчение, я тронулся дальше, но не успел выехать на тропу, как услышал громкий рев. Я сразу придержал коня и скоро наткнулся на человека, который, оседлав пенек, выл так, что, того и гляди, сердце разорвется от жалости!
— Что случилось? — спросил я его, а он сморгнул слезы и воззрился на меня снизу вверх с самым скорбным и безутешным видом. Этот тоже оказался худосочным и носил не по размеру длинные, усы.
— Вы наблюдаете перед собою существо, — заговорил он, то и дело всхлипывая, — утопшее в водовороте несчастий. Жестокий рок водил моей рукой, когда я тянул карту из колоды судьбы. О, горе мне! — И он опять залился в три ручья.
— А ну, хватит! — говорю. — Наверняка могло быть и хуже! Да, черт подери!
— На меня нахлынула первая волна раздражения, а это дурной признак. — Хватит разводить сырость! Объясните толком! — что с вами стряслось. Я Брекенридж Элкинс и, может быть, сумею вам помочь.