– Как! – одобрительно воскликнул Бекер. – Это что-то сверхъестественное!
– Сверхъестественное? – повторил Томпсон.
– Да. Вы до сих пор не приучили нас к подобным церемониям. Впрочем, никогда не поздно исправиться. Позвольте, какую же плату взять нам с вас, милостивый государь? – спросил Бекер.
– Ту же, что и со всех, я полагаю, – томительно проговорил Томпсон.
– Вот тут-то и беда, – возразил Бекер добродушным тоном, – у нас нет тарифа. Мы все образуем общество взаимного кредита, как говорится, кооперацию, в которую каждый внес свою часть. Вы же – чужой. Для вас нужно сделать специальный и личный тариф. Это вещь очень щепетильная!
– Однако, – пробормотал Томпсон, – мне кажется, что шести фунтов стерлингов…
– Этого мало! – отвечал Бекер задумчиво.
– Десять фунтов…
– Гм! – проворчал Бекер.
– Двадцать фунтов… тридцать…
Бекер все качал головой, точно и в самом деле жалел, что должен отказать в таких соблазнительных предложениях.
– Ну, сорок фунтов, – произнес наконец Томпсон с усилием. – Столько же, сколько я взял с вас за поездку…
– На Зеленый Мыс! И даже помимо моего желания, – закончил Бекер, в глазах которого сверкнула адская злоба. – Так вы полагаете, что сорок фунтов?.. Пусть будет сорок фунтов стерлингов!.. Этого, очевидно, недостаточно. Я неправильно поступаю. Но, черт возьми, я ни в чем не могу вам отказать. Так не угодно ли вам выложить мне денежки?..
Томпсон со вздохом покорился и вытащил из глубины своей сумки требуемые банковские билеты, которые Бекер два раза сосчитал с удивительной дерзостью.
– Верно, – провозгласил наконец Бекер. – Впрочем, все это довольно необыкновенно, – добавил он, поворачиваясь спиной к пассажиру, который поспешил занять место в общей спальне.
Пока шел этот торг, «Санта-Мария» подняла свои паруса и отдала якорь. В час ночи при установившемся восточном бризе она без всякого затруднения вышла из бухты Ла-Прайи. Перед бушпритом ее простиралось открытое море, и ей оставалось только проложить свою борозду.
Один за другим пассажиры улеглись на своих койках. Томпсон чуть ли не первый вытянулся на матраце, который приберег для себя, и уже собирался уснуть, когда почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Испуганно открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Бекера.
– Что такое? – спросил Томпсон.
– Ошибка или, вернее, недоразумение, милостивый государь. Очень жалею, что побеспокоил вас, но не могу поступить иначе, когда вижу вас растянувшимся на матраце без всякого на то права.
– Кажется, я заплатил за свое место! – сердито воскликнул Томпсон.
– За проезд, сударь, за проезд! – поправил Бекер. – Проезд не значит место. Я должен только перевезти вас, я и перевожу. Я не обязан давать вам постель. Матрацы крайне дороги в Ла-Прайе, и если вы хотите пользоваться им, то я должен потребовать с вас маленькой прибавки.
– Да это грабеж! Совсем разбойничий притон! – гневно вскрикнул Томпсон, выпрямившись на своем сиденье и обводя вокруг растерянным взглядом. – И какую сумму хотите вы сорвать с меня, чтобы позволить мне спать?
– Мне невозможно, – возразил Бекер, – не ответить на вопрос, высказанный в таких отборных выражениях. Ну-с, в крайнем случае… За два фунта стерлингов могу отдать вам напрокат этот матрац. Правда, это немного дорого. Но в Сантьяго матрацы…
Томпсон пожал плечами.
– Да он не стоит двух фунтов. Но все равно. Я уплачу вам эти два фунта и за эту сумму, само собой разумеется, буду спокоен за все время переезда.
– За все время переезда! Еще бы!.. Честное слово, господа, этот джентльмен с ума спятил! – вскрикнул Бекер, воздевая руки к небу и беря в свидетели других пассажиров, которые присутствовали, облокотившись на свои койки, при этой сцене, часто прерываемой взрывами их смеха. – Два фунта стерлингов за ночь, милостивый государь. За ночь, поймите это!
– За ночь? Значит, шестьдесят фунтов, если путешествие продлится месяц. Ну-с, сударь, знайте, что я не стану платить за это. Таких шуток я не допускаю, – отвечал Томпсон сердито, снова вытягиваясь.
– В таком случае, милостивый государь, – заявил Бекер с невозмутимой флегматичностью, – я буду иметь честь выбросить вас.
Томпсон посмотрел на своего противника и увидел, что тот не шутит. Бекер уже протягивал к нему свои длинные ручищи.
Надеяться на помощь зрителей нечего было и думать. В восторге от этой неожиданной мести, зрители надрывались со смеху.
Тогда Томпсон встал, не говоря ни слова, и направился к лестнице коридора. Однако, прежде чем подняться на первую ступеньку, он счел нужным протестовать.
– Уступаю силе, – сказал он с достоинством, – но энергично протестую против подобного обращения со мной. Надо было предупредить меня, что мои сорок фунтов не обеспечат мне свободы спокойно спать.
– Но это само собой подразумевалось, – отвечал Бекер, казалось крайне изумленный. – Нет конечно, ваши сорок фунтов стерлингов не дают вам права спать на матрацах «общества», равно как пить и есть за общим столом. Проезд, я полагаю, не значит матрац, кресло, кларет или бифштекс. Если вы желаете эти вещи, то надо платить за них, а теперь все это страшно дорого!
И Бекер небрежно растянулся на матраце, который только что отвоевал, тогда как Томпсон, изнемогая, ощупью поднимался по лестнице.
Несчастный понял, в чем дело.
Нетрудно поверить, что он плохо спал. Всю ночь он искал какого-нибудь средства, чтоб избежать грозившей ему участи. Но не открыл его, несмотря на свою находчивость. Он глупо попался в западню.
Однако в конце концов Томпсон успокоился, думая о том, насколько возможно, чтобы Бекер привел в исполнение свои угрозы. Дело, по-видимому, шло о шутке, конечно неприятной, но о простой шутке, которая сама собой прекратится в непродолжительном времени.
Эти оптимистические соображения не могли все-таки вернуть Томпсону достаточно спокойствия, не давали ему обрести сон. Перебирая до самого утра остававшиеся у него шансы спасти свою жизнь и кошелек, Томпсон прогуливался по палубе, где поочередно сменялись вахты.
Пока Томпсон бодрствовал, другие пассажиры «Санта-Марии» спали крепким сном со спокойной совестью. Погода держалась довольно хорошая, несмотря на знойность восточного ветра, надувавшего паруса судна. Быстро продвигались таким ходом. Когда рассвело, Сантьяго оставался более чем в двадцати милях к югу.