— Как думаешь, смог бы это сказать Нено?
Симо, вскинув голову, быстро взглядывает на собеседника (да у него глаза рыси, думает Сивриев) и отводит взгляд.
— Мог ли что-либо подобное сказать Нено? — повторяет Главный.
— Каждый из нас — раб собственных представлений об устройстве мира и микромира, который нас окружает. Тебя удивит, если я скажу, что Нено — не исключение из общего правила?
— Вероятно, ты прав… — Он закуривает и, выдохнув клуб дыма, который неподвижно висит над его головой, как облако, повторяет задумчиво: — Да-да, ты, конечно, прав.
Голубов еще видит на поверхности заводи, у самого берега, тень табачного дыма, но вот она тает и в воде отражается строгое узкое лицо Сивриева, его клиновидная бородка, длинный тонкий нос (ну точно перец сиврия, только не лимонно-желтый, а смуглый…). Отведя взгляд от зеркального отражения, Симо видит черные ласковые глаза Главного, которые смотрят на него в упор, испытующе. Вот человек, думает Голубов, строгий даже тогда, когда и сам, кажется, не хотел бы выглядеть строгим… И все же есть что-то, что разрушает образ сурового, а подчас и жесткого человека, — это губы, пухлые, цвета темной корицы. Они смягчают напряженное выражение лица, делают его добрее, благороднее… Не потому ли Сивриев и отпустил усы, почти скрывающие эти добрые губы, чтобы спрятать таким образом какую-то с в о ю истину от чужих глаз?..
Чем дальше против течения, тем теснее становится русло реки, зажатое гулким каменистым ущельем. Вспугнутые кузнечики скачут вокруг, точно состязаясь, кто прыгнет выше и дальше.
Раздевшись, они идут босиком к самым глубоким заводям. Сивриев — худой, белый, только шея и руки загорели до черноты. Голубов — среднего или чуть ниже среднего роста, стройный и крепкий, и загар у него ровный по всему телу, шоколадный.
Поток, сорвавшись с двухметровой высоты, тяжелым белым рукавом пробивает зеленовато-синюю поверхность реки и бежит, бурля и задыхаясь, к подводной впадине у берега под нависшей скалой.
Они садятся, чтобы выкурить по сигарете, и Сивриев вдруг заводит разговор о Моравке, о доме деда Методия. И, точно ночные бабочки, летящие на огонь, мысли его кружат и кружат вокруг Елены. Свесив ноги к воде, Голубов внимательно слушает. Конечно, он слышал, он знает о посещении дома в Моравке, но рассказ Сивриева не производит на него никакого впечатления. И потому отвечает Симо двусмысленно:
— Лучше на устах у людей, чем в ногах. Впрочем, все ведь очень относительно. Я, например, думаю так и считаю, что я прав. Ты можешь рассуждать совсем иначе и тоже считать себя правым. Вопрос, с какой точки зрения. Говорят, каждый воспринимает действительность в меру своей… воспитанности. — Симо смеется. — Зависит от того, какими глазами мы смотрим на мир…
Снизу показался какой-то человек — идет неспешно вдоль берега, оглядывая прибрежные кусты. Узнав его, Симо кричит издали:
— Никак зайцев ищешь? Или зайчих?
Дед Драган, приближаясь, глядит на них из-под ладони и вскрикивает радостно:
— Вот вы где! Полчаса ищу вас на речке, да глаза уже никуда не годятся, чтоб им пусто было. Видал, как вы площадь пересекли, — говорит он, садясь рядом с ними. — Смекнул, куда путь держите. Дай, думаю, и я за ними… Вот-вот догоню, вот-вот, да куда-а-а там! Старый человек гроша ломаного не стоит: прикажешь ему выполнить что-то — не может; скажешь ему: иди — сядет на первом же перекрестке; станешь укладывать его спать — не могу, говорит, кости болят. Так и я…
— Ладно, — перебивает Голубов, — а зачем тебе понадобилось тащиться аж сюда?
— Ха, зачем! Когда еще такое случится — чтобы сразу двое ученых людей и чтобы я говорил, а они оба меня слушали!
— А ты откуда знаешь, что мы тебя слушать будем?
— Будете, будете. Знает дед Драган, кому сказки рассказывает.
— Сказал я недавно Сивриеву твою притчу о бревне в глазу.
— Иногда думаешь: лучше быть бревном, чем глазом.
— Ладно, ладно, негоже тебе демонстрировать отчаяние. — Симо, обняв деда, похлопывает его по плечу. И, обращаясь к Сивриеву, продолжает: — Вот сейчас шел он по бережку, шарил в кустах, и вспомнился мне случай один в Хиляднице, дело было, хэ-э-э!.. Первая весна кооперации. Мы, кажется, забыли, что и при социализме землю пахать надобно. Когда в голову передовикам это стукнуло, было уж поздно, и нас подобрали в воскресенье пахать — бай Тишо первый, а мы по его примеру… И веришь, прямо на нас выскочил из кустов заяц. Мы его криком пугаем, а он, бедняга, прыг, прыг — между ногами дед-Драгановых волов, притаился и дрожит. Прибежал дед Драган с двухстволкой, и не успели его предупредить — дескать, осторожнее, — слышим: «Ба-ба-ах!» Заяц понесся сломя голову, не обращая внимания на наши крики, а лысый вол, хромая на переднюю ногу, стал скакать по пашне. Побежали все мы, окружили его — эх, заяц-то удрал… Убежал. Однако вола мы все же поймали. Так это было, а, дед?
— Вот почему коллективное мне нравится, — говорит, развеселившись, старик и тянется к пачке сигарет, которые предлагает ему Голубов. Взяв сигарету, он кладет ее за ухо и подмигивает своему квартиранту: — Дай, Тодор, из твоих, потому как очень, очень я к этим, с фильтром, непривычный.
Разломив сигарету надвое, он берет в рот половинку, другую прячет осторожно в карман и продолжает:
— Мне завсегда такие люди нравились, которые собираются вместе. В компании ведь и над собой можно посмеяться, и над другими, и покалякать сколько душе угодно. А при частном, как было раньше, хозяйстве ежели и придет тебе на ум какая-нибудь байка, держишь ее под языком и думаешь: кому же сказать-то? Жене или волам? У жены свое в голове, а скотинке — ей все одно, со словом к ней или без слова, сыпь только корму поболе. Вот и получается, слова сказать не с кем. Но человек не может жить только хлебом да водицей, потребна ему родная душа: чуешь ее подле себя, слышишь голос ее — сам ей отвечаешь… Даже вот незнакомец какой приезжает, иностранец — и он ведь ищет общества, хочет в связь войти. И в старых писаниях сказано: «И на всей земле один был говор, одна речь…» Да, но господь позавидовал тогда человеческому единству и создал множество языков. Понятно, почему коллективное мне нравится? Ежели хотите знать, я потому и пошел в колхоз. Грех мучать самого себя, держать язык насильно связанным. И еще мне в коммунизме нравится: земля, общая земля ведь не тягостна! А раньше что было? И земля с людьми враждовала: одно богатство с другим богатством, одно поле с другим — где граница, там и груша стоит на меже. Так вот, умиротворилась земля, и люди понемногу становятся добрее. Вот так, ребятишки. Слова мои простые, каждый сам их сказать может. Если бы Нено был здесь, он бы сказал: дескать, много болтаешь! А что тут такого — новое время мне язык развязало! Верно?
Симо просит его:
— Расскажи, как бегал в Эрдене.
— С этим-то? — отвечает охотно дед Драган. — С подожженным кизяком? Ну, так я бросал его в турченят, а они бог знает за что его приняли — давай бежать от меня без оглядки, и мне показали, где выход из окружения…
Склон по ту сторону реки уже в тени, пожелтевшая вялая травка там приобретает какой-то синий цвет, и это напоминает Тодору о том, что пора собираться.
— Глядите, как солнце весь мир божий изменяет. В тени он один, а на солнце — совсем другой, — говорит старик, бросая камень в заводь. — Вода темнеет и вроде даже густеет…
Они встают. Дед Драган предлагает возвращаться напрямик, садами. Тропинка вьется по берегу канавы. Насыпь здесь разделена на участочки, и на каждом огород, где растут и овощи, и бобы, и кукуруза, и цветы, обыкновенные садовые цветы, каких, впрочем, нигде больше не увидишь. Каждый из этих огородов, величиной с разостланную рогожку, являет собой отдельный мир с чертами, только ему присущими.
Дед Драган простирает руку над этой землей обетованной (точно Наполеон, когда тот говорил своим солдатам, что их ждут пирамиды под небом Египта, думает Сивриев).
— Вот вам здесь все Югне целиком! — говорит старик. — По огороду можно об хозяине судить: труженик он иль лентяй, любит красоту да порядок иль неряха какой, скупердяй иль душа у него нараспашку… Словом, каков поп, таков и приход. А берега насупротив, которые отсюда лучше всего видать, — там наше село начиналось. Когда-то привозили люди плодородную землю, строили себе хижины на скалах, точно птицы. Внизу, где сейчас у нас почта, постоялый двор был для путешественников всяких. Потому как, да будет вам известно, по Струме проходил древний путь из Средней Европы к Черному морю. От того, первого села и следа не осталось, а нынешнему Югне — всего-то лет двести. Самые старые — три дома подле яворнишского моста, они еще из деревянной эпохи. Здоровенные да тяжеленные дома, что у ресторана (и мой тоже!), — из каменной. За ними идет кирпичная эпоха — строили сперва из необожженного кирпича, после обжигать стали. Эта эпоха совпала как раз с переселением к нам беженцев-фракийцев. Фракийцы эти, не побоявшись открытых мест, взялись строить прямо в чистом поле. А местные-то испугались, что не останется хороших земель, спустились к берегам Струмы и тоже принялись ставить дома на ровном месте!.. Все похожи друг на друга, точно двойняшки, — по плану строились. На краю, почти в поле, рядом с нынешним хозяйственным двором, стоят дома уже цементной эпохи…