Джек соскочил, несмотря на то, что колени подгибались и руки дрожали. Лошадь была вся в мыле. Он живо расседлал ее и похлопал по мокрой шее. Джек посмотрел на «рыжих» и на Казу. Тот выдержал его взгляд и некоторое время оба не сводили друг с друга глаз.
Джек еле держался на ногах. Но в душе он нисколько не боялся этого рыжего, злобно глядевшего на него парня. Он знал, что Казу нисколько не выше его, хотя был и сильнее, старше и вдобавок стоял на собственной земле.
Затем они без разговоров приступили к стрижке овец.
Джек все еще сидел за шитьем мешков. Было полуденное время. Он надеялся услышать стук колес экипажа, хотя раньше вечера его ждать не приходилось.
Его слух, приучившийся к австралийской бдительности, стал различать еле уловимые шорохи. Быть может, это был и не слух. Давний житель дебрей развил в себе как бы более обостренную способность ощущать и толковать еле заметные проявления жизни природы. Джек был австралийцем-новичком. Но он подметил эту способность в Томе и захотел развить ее в себе. Он хотел научиться слышать неслышное, обрести своего рода ясновидение.
Стояла еще дождливая погода, но день был теплый, мягкий, сонный, почти беззвучный. Он встал, вышел на минуту на порог потянуться и близ сарая неожиданно увидел какое-то странное шествие с рыжим Казу во главе.
— Иди домой и скажи тете, что Герберт расшибся, и что мы его несем!
Миссис Эллис защелкала языком:
— Те-те-те, как только с ними что-нибудь случится, сейчас же прибегают к нам. — И она тотчас же направилась в столовую. Бабушка сидела там в углу, у огня.
— С кем, что случилось? — спросила она раздраженно. — Надеюсь, ни с кем из наших?
— С рыжим Гербертом, — ответила миссис Эллис.
— Положи его в комнату к мальчикам.
Но миссис Эллис подумала о своих любимых мальчиках и заколебалась.
— Ты думаешь, что это серьезно, Джек? — спросила она.
— Они несут его на двери, — ответил он. — Как будто дело неважно.
— Боже мой, — ворчала бабушка, — почему ты не говоришь сразу, что не хочешь класть его к мальчикам? У меня в комнате есть свободная кровать. Положи его туда. Но по-моему он мог бы лечь на кровать Тома, а Том поспит на диване.
«Бедный Том!» — подумал Джек.
— Не стойте же здесь, как два истукана, — бабушка застучала клюкой, — идите, действуйте!
Джек опустил глаза и мял шляпу в руках. Бабушка заковыляла впереди всех. К своему удивлению он заметил, что у нее деревянная нога.
— Поди и приведи болвана доктора, — крикнула она устрашающе громким голосом.
Джек пошел. Доктора Ракетта не было в его комнате и мальчик стал стучаться в каждую дверь. Он заглянул в те комнаты, двери которых были приоткрыты. Это, верно, была комната девочек: две кровати, свежие белые покрывала, голубые банты на занавесках. Когда же они вернутся? Вот супружеская кровать и две детские в одной комнате. Он дошел до закрытой двери. Верно, он здесь? Он постучался и позвал. Ни звука, Джеку подумалось, что он сейчас попадет в комнату Синей Бороды. Было противно заглядывать во все эти спальни. Он снова постучался и открыл дверь. Повеяло странным запахом химических веществ. Темное помещение, закрытые ставни, несколько книг, атмосфера тихой грусти. Но доктора не было. Его, очевидно, не было дома. Джек пошел на луг, поймал Люси, верховую лошадь, оседлал ее и мелкой рысцой поехал на авось.
— Наверно пора доить коров! — Джек повернул обратно во двор. Все еще ни живой души. Как будто все вымерли. Наконец, с заднего крыльца вышел Па с засученными рукавами, более одутловатый и багровый, чем когда-либо, но с обычным приветливым выражением лица.
Джек начал доить, хотя делать это умел неважно. Па тоже придвинул стул и стал доить. Обычно он только наблюдал за этим делом. Кое-как справились, Джек переменил обувь, вымылся и надел куртку. По дороге чуть было не наступил на Бэби, поднял ее и понес в дом.
Обычно, когда они возвращались с дойки, «чай» — иными словами, бараньи котлеты, яйца и бифштексы — был уже подан. Сегодня же мистер Эллис сам подбрасывал эвкалиптовые ветки под котелок, распространяя привычный аромат кухни, а миссис Эллис в это время накрывала на стол. Обычно ужинали в столовой, но сегодня чай пили в кухне под гнетущее молчание, как при похоронах. Зато из комнаты бабушки доносился сильный шум.
Джек должен был присматривать за сидящей с ним рядом Бэби. Она липкими пальцами вымазала его волосы, прижималась и плевала ему в ухо пережеванными мокрыми крошками. Потом попыталась сползти со стула, но вечер был свеж, ее ручки и ножки холодны как лед и миссис Эллис не позволила спустить ее на пол. Джек чувствовал, что больше этого он вынести не сможет, но на его счастье Бэби совершенно неожиданно заснула, и миссис Эллис унесла ее спать.
О, эта семья! Джек все еще ее любил. Тем не менее в такие дни, как сегодня, он смутно понимал, что настанет время, когда семьи этой ему будет мало. Но что тогда? Что тогда?
Трое тощих, краснолицых, волосатых, неуклюжих «рыжих» ввалились через столовую к чаю. Они попросили Джека им помочь: Герберт ужасно мечется.
Джек не испытывал ни малейшего желания иметь дело с этими парнями, но должен был встать и пойти.
Аллан Эллис держал одну ногу больного, Росс Эллис — другую и оба обращались к лежащему, как будто бы имели дело с лошадью: тпру, ну-ну, спокойно, брат, спокойно!
Казу, мрачно склонившись над лежащим, как в тисках зажал обе его руки, ругая Джека за то, что он недостаточно быстро перехватил у него одну из них. Герберт был ранен в голову и теперь метался в бреду. Джек взял его руку. Казу стоял по другую сторону кровати; его рыжая, светлая борода светилась. В нем чувствовалась необычная сила, которая Джека невольно очаровывала.
В противоположном конце комнаты лежала бабушка, утопая во множестве подушек, напоминая бабушку из «Красной шапочки». Веселый огонь трещал в комнате и тускло светили четыре-пять сальных свечей. Между кроватью бабушки и кроватью Герберта стояли ширмы, но, сидя у изголовья раненого, Джек мог видеть, что происходит на бабушкиной половине.
Все его внимание поглощал больной. Движения Герберта были судорожные и непредвиденные и все время с резким уклоном в правую сторону кровати. Казу дал держать Джеку левую руку, но тот не мог с нею справиться, когда Герберт начинал буйствовать. Худая, твердая, как железо, рука освобождалась и Казу снова принимался ругать Джека. Ничего другого не оставалось, как только пустить в ход спокойную рассудительность, как раз то, чем не обладали «рыжие». Джек в очередной раз упустил руку больного, и Казу, как лоснящийся красный черт, схватил обе руки и нагнулся над раненым. Желая дать себе более ясный отчет в происходящем, Джек пустил в ход свои старые ветеринарные познания.
Прежде всего он обратил внимание на то, что Герберт гораздо менее буйствует, когда ему не оказывают сопротивления, что он не так сильно стонет, когда не видит перед собой всех окружающих; наконец, что все резкие судорожные движения, выбрасывавшие его из постели, были всегда направлены в одну сторону. Он падал направо. Почему бы его по этому случаю не привязать слева? Левая рука опять освободилась и бешенство Казу сдерживалось только присутствием бабушки. Джек ушел и стал разыскивать Кетти.
— Найди-ка мне старую простыню, — сказал он.
— Зачем? — но пошла и принесла требуемое. — Мать спрашивает, неужели вы собираетесь запеленать Герберта?
— Я хочу попытаться его привязать. Я не сделаю ему больно, — ответил он.
— О, Джек, пусть только меня не зовут к нему дежурить, я не переношу больных.
— Тогда помоги мне с этой простыней.
Они соорудили крепкие бинты. Один из них Джек обмотал вокруг Кетти и привязал к ножке стола.
— Тяни, — приказал он, — тяни как можно сильнее. Не больно? — спросил он, когда она потянула.
— Нисколько.
Джек вернулся в комнату больного; братья, насупившись, молчали. У них было одно желание: уйти, уйти отсюда! Это было ясно.