И правда, что могло измениться, если на воз, который все равно не в состоянии был потянуть старый, беззащитный человек, взвалить еще нескольких бездельников и шалопаев? И он говорил: «Да, да…» Но однажды, не в силах совладать с собой, вдруг добавил:
— А что мне остается делать, как не соглашаться, ваше превосходительство бей-эфенди… На мне места живого не осталось…
Мутасарриф насторожился. Что это? Каймакам ответил дерзостью?! Дерзкие слова нельзя оставлять безнаказанными!.. За это следует дать строгий нагоняй. Впрочем, что толку ругать безответного и немощного?.. Нагоняем его не проймешь, а лежачего — не бьют. Да и зачем понапрасну беднягу мучить? Не сегодня-завтра его и так со свету сживут…
Да, каймакам ответил дерзостью, и оставлять безнаказанными дерзкие слова не следует. Но ведь Халиль Хильми-эфенди все упущения по службе формально принял на себя. Что ж, тем легче на сердце у мутасаррифа. А может, было бы лучше, если бы каймакам покричал немного, душу отвел… К сожалению, он способен лишь прислуживать да угодничать, оскорбляй его смертельно, все равно в ответ будет только печально глядеть, — до чего же он труслив, услужлив и благовоспитан. Это у него в крови, таков его характер, и единственно, кем он может быть, — это гувернером… Его, Хамид-бея, гувернером, — даже теперь, спустя сорок с лишним лет, мутасарриф словно наяву видит его лицо, слышит его голос…
Ах, если бы мог Хамид-бей открыть каймакаму душу! В сердце этого человека нашлось бы куда больше понимания и сочувствия, чем у доктора Николаки-бея. И уж, наверно, Халиль Хильми-эфенди сумел бы успокоить его, рассеять опасения. Бедное дитя Стамбула, беспомощный шестидесятилетний ребенок, заброшенный на чужбину, оставленный здесь без своей няньки, старухи Налан-калфы… До чего же он несчастен, — ну точно пичужка под чужим небом, под чужим солнцем — и гнезда-то у него нет, и голову приклонить негде!.. А сидит напротив в неудобной позе другой несчастный — родственная душа. Но не смеет мутасарриф искать у него сочувствия, даже о воде или погоде поговорить не может: ведь неизвестно, к чему такой разговор приведет. Как это печально! Комок к горлу подступает — до того себя жалко…
Хамид-бей проводил каймакама и дрожащим голосом сказал ему на прощание добрые напутственные слова, а потом погрузился в долгое раздумье, лишь изредка прерывая его, чтобы вслух прочесть полюбившуюся ему строчку:
А, на улице другой старик, понурившись, опустив долу глаза, вторил ему, будто печальное эхо:
XXVI
И ЗАВЕРТЕЛОСЬ ВСЕ КРУГОМ…
Приближалась первая мировая война. К землетрясению в Сарыпынаре интерес еще не угас, но в газетах, на второй и третьей страницах, все чаще стали появляться тревожные заголовки: «Черные тучи на политическом горизонте», «Император Германии произнес угрожающую речь», «Слухи о всеобщей мобилизации в России».
Иностранные посольства в Стамбуле проявляли усиленную политическую активность — ведь до сих пор еще было не совсем ясно, на чьей стороне будет развеваться священное знамя пророка. По морю и по суше ежедневно в столицу прибывали толпы гостей и туристов и селились в посольствах и самых больших отелях. На берегу Мраморного моря, в роскошных посольских особняках дачного местечка Тарабья каждый день устраивались приемы и балы. В коридорах министерств и в редакциях газет толклись по-спортивному одетые люди в очках с тяжелой оправой, в ботинках на толстой подошве.
И вот однажды утром на первой странице газеты «Глас истины» появилось сообщение о том, что несколько богатых яванских купцов-мусульман, живущих в Стамбуле, сделали крупные пожертвования в пользу «своих несчастных братьев, жителей Сарыпынара, дабы облегчить их многострадальную участь».
На следующий день послы Германии и Австрии посетили султанский дворец Долмабахче и Высокую Порту и сделали заявления, что они уполномочены передать соболезнования императора Германии Вильгельма Второго и императора Австрии и короля Венгрии Франца-Иосифа «по поводу катастрофических бедствий, обрушившихся на мусульман, проживающих в городе Сарыпынаре», и что их величества молят всевышнего, чтобы он «ниспослал мир и благоденствие великому Османскому государству и оградил бы его народ от подобных бедствий в будущем». В довершение всего послы просили принять скромный вклад в фонд помощи, «дабы сии средства были истрачены на восстановление и ремонт разрушенных домов и главным образом мечетей и минаретов».
Общее количество пожертвований, собранных по всей стране в течение только одной недели с помощью речей, статей, молитв, призывов и криков на всех перекрестках, составило, по самым приблизительным подсчетам, баешь словную сумму. Однако эта сумма была просто ничем по сравнению с тем «скромным вкладом» (или, точнее, задатком), который внесли могущественные державы, рассчитывавшие купить священное знамя пророка, а заодно и целое государство с его двумя весьма важными проливами и армией…
Не прошло и дня, как вдогонку прибыли из Лондона и Парижа столь же щедрые пожертвования и послания, так же обильно смоченные слезами соболезнования.
В свою очередь, предпринятые вышеозначенными европейскими государствами действия вызвали новый взрыв энтузиазма у нашей интеллигенции, привыкшей смеяться и плакать только вместе с Европой. Посему интеллигенция снова бросилась в атаку, и в результате пролился еще более обильный дождь щедрот. На газетных полосах уже не хватало места, чтобы печатать сообщения о новых пожертвованиях.
— Послушай, что же нам делать? — обратился министр внутренних дел к советнику. — Как мы выпутаемся из этой истории?
— Как прикажете, ваше превосходительство. Губернатор доложил, что сообщение о землетрясении, к сожалению, преувеличено.
— Что значит, к сожалению?
— Надо думать, он сожалеет о том, что сообщения оказались неточными… А вообще следует радоваться, что город остался невредим!..
— Ну, хорошо, сообщения — неточные, а почему он не прислал точные?
— Всю вину губернатор сваливает на мутасаррифа. Он и нас пытается поддеть — в завуалированной форме, конечно. Не берусь повторить слово в слово, но если прикажете, я тотчас разыщу текст депеши для вас. Смысл ее таков: мутасарриф — это неповоротливый бюрократ и канцелярист, который к тому же вечно болеет. Далее губернатор пишет, что, видимо, совершил ошибку, полагая, будто мутасарриф может разобраться в этом совсем несложном происшествии, которое случилось у него под носом. И добавляет, что неоднократно рекомендовал убрать мутасаррифа, однако с рекомендацией его никто не считается… Вот и все. Возможно, и не в таких словах…
— Не удивляюсь, если и в таких. Он и похлестче может… — Министр усмехнулся.
— Короче говоря, губернатор во всем винит мутасар- рифа, а заодно и нас: дескать, это мы подсунули такого ленивого, неповоротливого и нерадивого чиновника, или, как он его величает, — детище Высокой Порты…
— Это на губернатора похоже… Прессе мы никаких заявлений не делали?
— Четыре дня назад я подготовил коммюнике, но вы изволили сказать, что надо повременить.
— И разве не был я прав? Представляешь: наше коммюнике, где было бы сказано, что вся эта история выеденного яйца не стоит, могло появиться в тот день, когда газеты сообщили о соболезновании императоров султану и правительству, — это же скандал на весь мир! Господь уберег… Вот что, составь немедленно новую шифровку (губернатору: пусть сейчас же выезжает в Сарыпынар. Ему самому следовало бы догадаться об этом… Ситуацию здесь он знает; известно ему также все, что делается там. Вот пусть и найдет золотую середину, сбалансирует действительное с желаемым. Послушай, дорогой мой, неужели я должен думать обо всех мелочах, когда у меня и без того уйма дел? Ну, ладно, действуй! И не забудь показать мне, что губернатор там написал. Сейчас я ухожу, а ты соединись с ним по телефону. Если не застанешь дома — разыщешь!.. А что не я с ним буду говорить — не велика беда… Как-нибудь перенесет…