Али Риза-бей хотел одного: пусть дочери вырастут скромными и добропорядочными. И потому следил, чтобы они сидели дома, лишний раз не появлялись на улице и дружили только с девицами из порядочных семей. Главное — от греха подальше!..
«Девичья красота — вот где опасность! Смотри за девочками в оба!» — так наставлял Али Риза-бей свою жену. Но, как всегда, одна крайность влечет за собой другую: дочерей держали в строгости и в то же время баловали без меры, ни в чем им не отказывали, каждое желание, даже самое вздорное, исполняли тотчас же. И когда дочери подросли, то споры с женой чаще всего возникали именно по этому поводу. Хайрие-ханым как-то заикнулась, что слишком много денег тратят на Лейлу и Неджлу. Али Риза-бей ответил:
— Как ты, жена, не хочешь понять простой вещи? Мы же девочек держим взаперти. Не хватало еще, чтобы им отказывали в сладостях да тряпках… Тогда они возненавидят и отчий дом, и жизнь в этом доме. Нет, мы должны сделать все возможное, чтобы девочки были довольны своей судьбой…
Пока у отца еще были силы, а главное, деньги, жизнь в доме шла гладко. Но потом все изменилось. Бразды правления забрала в свои руки Хайрие-ханым. Дочери уже не бегали, как раньше, к Али Риза-бею жаловаться на скупость матери. Все равно ничего от старого отца не добьешься! Между Хайрие-ханым и двумя средними дочерьми разгорелась упорная борьба. Несмотря на плач и истерики дочерей, Хайрие-ханым не сдавалась. В самые трудные минуты на помощь матери всегда приходила рассудительная Фикрет. Однако и Хайрие-ханым вынуждена была сдать свои позиции. Какая мать устоит перед слезами дочерей, которых она вскормила и вырастила?! И тогда Хайрие-ханым кинулась в другую крайность: она принялась экономить на самом необходимом, чтобы выкроить денег на наряды для Лейлы и Неджлы. Это, конечно, подорвало семейный бюджет. Теперь уже Фикрет нападала на мать за ее уступчивость.
— Ты не имеешь права, мама, обрекать нас на голод и холод только ради того, чтобы ублажить этих эгоисток!..
Стараясь оправдать свои поступки, Хайрие-ханым волей-неволей брала под защиту дочерей.
— Но ведь и они по-своему правы! Девушкам всегда хочется красиво одеться…
Раньше Фикрет относилась к своим младшим сестрам как к малым детям, — это чувство внушил ей отец. Но, видя теперь, как мать выгораживает Лейлу и Неджлу, благоразумная Фикрет начинала возмущаться:
— Прекрасно! А что же прикажете делать нам? Разве мы не твои дети, мама? Или, может быть, мы — подкидыши, бездомные щенки? Я не говорю о себе, но подумай об Айше!.. Тебе не совестно перед ней?
Тайное стало явным. Дело не ограничивалось больше обидами, слезами, недовольными лицами. В доме шла междоусобная война: Лейла и Неджла при поддержке Хайрие-ханым открыто выступили против Фикрет и Айше.
Силы, конечно, оказались неравными: Айше была еще совсем маленькая, и Фикрет приходилось воевать в одиночку. Она рассчитывала, правда, перетянуть на свою сторону брата и отца. Но Шевкет терпеливо выслушивал длинные речи сестры, а от поддержки уклонялся.
— Знаешь, Фикрет, не стоит мне встревать в ваши распри, — говорил он. — У меня голова не тем забита, все соображаешь, как бы семью прокормить. Согласись, ведь вы ссоритесь по пустякам. Я бы, конечно, вмешался, случись что-нибудь серьезное…
Что же касается Али Риза-бея, то он сам понимал: от него теперь ничего не зависит. В этом доме он — всего лишь огородное пугало. Пока его хоть чуточку уважают, — все-таки отец! — но стоит ввязаться в эти ссоры, и житья ему уже не будет.
Вот почему при первых же признаках надвигающейся бури Али Риза-бей спешил укрыться в своей комнате или сбежать в кофейню.
XIII
В доме считали, что Али Риза-бей ничего не видит и не замечает. Но это было не так. Он все замечал и понимал происходящее гораздо лучше, чем прежде. Когда человека настигает тяжелая болезнь, дают себя знать все скрытые недуги. Вот и теперь, едва благополучие дома пошатнулось, в характере его обитателей сразу же обнаружились все червоточины и потаенные изъяны. Он думал, что его дочери — кроткие, послушные девочки. Ничего подобного! И Фикрет, и младшие дочери оказались совсем не такими, какими они ему представлялись.
Между тем военные действия вступили в новую фазу. Лейла и Неджла уже открыто предъявили свои требования: по какому праву их держат взаперти? Вон другие девушки живут в свое удовольствие: гуляют, танцуют, развлекаются. Так почему же они, бедные, должны мучиться в этом аду? Свой дом они называли отныне только «ад»! Разве они не молоды? Разве им не хочется бывать среди людей? Выезжать в свет, веселиться, танцевать!.. Что взамен могут предложить родители? Какую жизнь они им уготовили?.. Да, да! Их дом — словно тонущий корабль. Медленно, но верно он идет ко дну.
Каждый хочет спастись! Так почему же им не дают самим о себе позаботиться? Не пора ли освободить их от опеки? Предоставить им свободу, а они уже сами найдут себе подходящих мужей. Теперь сваты не ходят и не стучатся в дверь, спрашивая: «А нет ли у вас невест на выданье?» Не те нынче времена…
Али Риза-бей больше не предавался «педагогическим» раздумьям, не упрекал себя за просчеты, допущенные в воспитании дочерей. Не все ли равно, правильно или неправильно воспитывал он, скажем, Фикрет… Внутренняя сущность человека заложена в нем при рождении, рано или поздно она проявится… Человеческую натуру не переделаешь…
Теперь он уже не приписывал воспитанию и образованию чудодейственной силы. Он сознавал собственную беспомощность, но иногда все же пытался вызвать дочерей на откровенный разговор. Улучив минуту, он приходил в комнату к Лейле и Неджле и начинал изливать Душу.
Но разве им что-нибудь втолкуешь?! Хоть криком кричи, хоть плачем плачь; они ничего не слышат и слышать не хотят!.. Вот они, его дочери, можно дотянуться до них, — а как далеки они от него! Совсем в другом мире, дальше самых далеких звезд.
В эти минуты Али Риза-бей с состраданием глядел на дочерей, словно перед ним были жертвенные овцы, — и сердце его обливалось кровью.
XIV
Ад!.. Это слово, однажды вырвавшееся из уст Лейлы, а может быть, и Неджлы, вошло в обиход. Теперь все, даже маленькая Айше, не называли родной дом иначе как ад!.. И все же в этом аду, где война не утихала, каждый день устанавливалось получасовое перемирие во время ужина… Споры и ссоры, слезы и истерики прекращались, и целых полчаса в столовой снова царили, как в старое, доброе время, тишина и согласие. Этим чудом они были обязаны Шевкету. Все в этом доме относились к нему с уважением и любовью. Возможно, только потому, что он один держался в стороне от семейных распрей. А может быть, и потому, что от перебранок, от бесконечных ссор, продолжавшихся с утра до вечера, все уставали и нужна была хоть какая-то передышка…
И когда наступал час ужина, все переставали сердиться, дуться и хмуриться, все старались как можно любезнее разговаривать друг с другом.
Но потом что-то случилось и с Шевкетом. Его словно подменили, он не улыбался и не шутил, как прежде, за столом. Все чаще и чаще сидел он задумавшись, подперев голову рукой, и на лице его была написана тревога.
Сначала Али Риза-бей полагал, что во всем виновата керосиновая лампа, — это от ее тусклого света сын выглядел постаревшим, а глаза его будто провалились. Но потом отец заметил, что его мальчик уже и разговаривать стал иначе.
Рассказывая о чем-либо с обычным для него воодушевлением и темпераментом, Шевкет вдруг умолкал и сидел поникший и грустный. Может быть, сынок слишком устает на работе?
Сколько раз Али Риза-бей порывался высказать свое беспокойство жене, но не осмеливался. С Хайрие-ханым невозможно ни о чем разговаривать: если она чувствует, что муж чем-то обеспокоен, то ей ничего не стоит сказать назло такое, от чего потом долго в себя не придешь. Однако на этот раз Хайрие-ханым обратилась к нему сама.