Третий — терпел всяческие обиды и притеснения от молодых. Дня не проходило, чтобы ему не доставалось то от собственной дочери, то от зятя. «Ноги моей не будет больше в этом доме», — клялся он, появляясь утром в кофейне с узелком под мышкой. Однако наступал вечер, кофейня понемногу пустела, глаза у бедняги слипались, ныли старые кости, и, забыв о своей клятве, он брал узелок и плелся домой. «Это он за свои прошлые грехи расплачивается», — беззлобно подшучивали над ним завсегдатаи кофейни. В этом была доля правды: долгие годы он служил воспитателем в военной школе, и одному только богу известно, сколько на его совести было детских слез и обид.
Среди посетителей кофейни оказался даже один губернатор в отставке. Этот господин, по имени Сермет-бей, пожалуй, был не чета всем прочим отставным. И по его внешнему виду, и по манере разговаривать сразу становилось ясно, с кем имеешь дело. Говорили, что за время своей долгой службы Сермет-бей прославился как человек большой честности и принципиальности. Несмотря на свои семьдесят лет, он великолепно выглядел: был подтянут, аккуратен, на лице играл яркий румянец, в голосе до сих пор еще слышался металл.
Сначала Али Риза-бей, как и все, относился к этому человеку с уважением, прислушивался к каждому его слову. Но потом узнал о Сермет-бее такие вещи, — сразу и не поверишь! Этот на вид весьма достойный господин, по слухам, опустился ниже самых забитых, ободранных стариков, по которым ползают вши или которых дома колотят их родственники. Упорно говорили, что дочери Сермет-бея пользуются весьма сомнительной репутацией. Вот он в кофейне разглагольствует о нравственности и морали, а в его собственном доме такое творится, что волосы дыбом встают. Уж не потому ли бывший губернатор с таким тщанием следит за собой, чтобы легче людей обманывать?..
Одни уверяли, что Сермет-бей понятия не имеет о том, что творится у него в доме, другие, наоборот, утверждали, что Сермет-бея не проведешь, он хорошо осведомлен, откуда деньги текут в дом, все знает и помалкивает.
Хотя Али Риза-бей всегда избегал подобных разговоров, он не выдержал и как-то раз робко высказал свое сомнение:
— Никак не могу поверить, чтобы человек знал такие вещи и мирился с ними!..
Его слова вызвали лишь улыбку у окружающих: «Вот наивный человек!.. Неужто бог пошлет, а раб не возьмет?»
Первое время ему было скучно слушать все эти сплетни. Но постепенно он и к ним привык. Как ни говори, а в кофейне все-таки хорошо: хоть на некоторое время можно отвлечься от своих собственных забот…
XI
Бедность — лучшая школа жизни. Наконец Али Риза-бей узнал жизнь такой, какова она была на самом деле. Отныне никто уже с ним не считался, каждый норовил обидеть побольнее, дать понять, что Али Риза-бей — всего лишь дряхлый, нищий старик. Даже его собственные дети.
Старый отец почувствовал, что Фикрет избегает его, ведет себя, подчеркнуто холодно. С девушкой творилось неладное. Больше она не откровенничала с ним, как прежде, всячески выказывала свое недоверие к отцу. А ведь именно у старшей дочери, серьезной и отзывчивой Фикрет, он рассчитывал найти поддержку в трудную минуту!
Младшие дочери вели себя почти так же, как и Фикрет. Впрочем, явного непочтения к отцу они не выказывали, но сторонились его, как будто в душе затаили обиду. Не успеет он рта раскрыть, смотришь, дочери, словно сговорившись, уже не слушают его, нос воротят.
Отважившись на рискованный шаг, Али Риза-бей был уверен в своем непререкаемом авторитете и влиянии на детей. Он полагал, что только этим и держится дом, — если бы его не слушались и не повиновались ему, давно бы все пошло прахом…
Но при первом же испытании дети отвернулись от отца, бросили его в беде. Сначала старик приписывал все козням Хайрие-ханым. «Мало ей того, что сама воду мутит, еще и детей подзуживает», — думал он, сердясь на жену. А потом понял, что напрасно подозревает бедную женщину. Тут вины ее нет, дети капризничают и мучают его своей жестокостью, не ведая, что творят…
Надо признать, что Хайрие-ханым хоть и сторонилась мужа, но никогда не пренебрегала своими домашними обязанностями. Она всегда была отличной хозяйкой, бережливой и расчетливой, а теперь превзошла самое себя. Какой еще помощи может требовать муж от своей жены?..
Единственной отрадой в жизни Али Риза-бея был теперь Шевкет, — настоящее сокровище его Шевкет! Отец готов был молиться на него.
Только один Шевкет и понимал, что творится на душе у Али Риза-бея. Конечно, добровольно взвалив на себя всю тяжесть забот о семье, он мог бы иной раз позволить себе раздражительность или недовольство, однако никогда таким правом не пользовался, всегда оставаясь сдержанным и почтительным.
Иногда Шевкет садился к отцу на колени — как будто возвращалось детство — и, поглаживая его бороду, начинал утешать:
— Ничего, отец, ты, главное, не бойся, я не подведу тебя. Вот увидишь, все будет хорошо, и мы будем счастливы… Прежде всего надо нам пристроить сестер. А без них мы справимся… Уж вам с матерью нуждаться не придется…
И Шевкет заботился обо всех: о сестрах, об отце, о матери, — только о себе забывал.
— Сознайся, Шевкет, — попытался однажды Али Риза-бей вызвать сына на откровенность, — ведь и у тебя есть желания. Если бы не эта наша беда, кем бы ты хотел стать?
Шевкет задумался.
— Я бы хотел, отец, стать архитектором. Выучиться, начать зарабатывать хорошие деньги, стать известным человеком… Только на роду мне, видно, другое написано…
Может быть, он рассказал бы и о других своих желаниях, но, увидев печальные глаза отца, осекся.
— Нет, нет, ты не принимай этого близко к сердцу. Я очень доволен жизнью, — с беззаботной улыбкой сказал Шевкет. — К тому же у меня все еще впереди. Вот уладим сначала наши дела, потом дойдет черед и до всего прочего.
Али Риза-бей сделал вид, будто согласен с сыном, и заговорил о другом.
Новые друзья Али Риза-бея, отставные чиновники, завсегдатаи кофейни, ища утешения, обращались с молитвой к аллаху. А вот он молился на сына. Когда ему становилось нестерпимо тяжело, он всегда обращался мысленно к Шевкету, и тогда в душе у него воцарялся покой, будто он побывал в храме Божьем.
Однажды Али Риза-бей, не скрывая слез, признался:
— Знаешь, сынок, вот я всегда считал себя человеком достойным и даже добродетельным, гордился собою, но сейчас, рядом с тобой, понимаю, как я заблуждался…
— Что ты говоришь, отец?! Да во всем мире не сыщешь такого человека, как ты! К чему это самоуничижение?..
— Нет, сынок, перед тобой я действительно чувствую себя ничтожеством. Ты спросишь почему? Да потому, что я прожил жизнь и ничего не видал, ни к чему не стремился. А вот ты — совсем другой. Ты все видишь, все стараешься осмыслить. У тебя есть цель в жизни. Ты добровольно отказываешься от своих желаний, ибо долг для тебя превыше всего. Именно в этом, сынок, разница между нами…
XII
Мира и покоя в доме не стало: дети ссорились между собой, переругивались тайком, и Али Риза-бей никак не мог понять, чего они не поделили. Однажды он был случайным свидетелем того, как Фикрет повздорила с сестрами, другой раз услышал плач в комнате Лейлы, а затем Неджла вдруг отказалась обедать вместе со всеми…
К Хайрие-ханым стало вообще не подступиться. Зная, что каждое его слово будет встречено в штыки, Али Риза-бей не решался спрашивать жену о том, что творится в доме.
Скандалы повторялись все чаще и чаще. В семье не стало согласия. Дочери разделились на два лагеря: в одном Фикрет, в другом — Лейла и Неджла. Это было, пожалуй, лучшим доказательством того, что авторитета Али Риза-бея больше не признают и он уже не хозяин в своем доме.
Лейле и Неджле не нравился порядок, принятый в их семье, и установившийся образ жизни. Девушки мечтали о нарядах, о развлечениях, о поклонниках. По сравнению со старшей сестрой, они были избалованы, капризны, легкомысленны. Как-то само собой получилось, что отец не уделил им должного внимания. А за красивыми дочерьми всегда нужен глаз да глаз. Раньше чем через три или даже пять лет девушек замуж все равно не выдашь.