На деревню лились жаркие лучи послеполуденного Солнца. Ничего не хотелось делать. Мы с моими приятелями Андрюхой Родиным и Витькой Пронкиным сидели на песчаном карьере, вырытом для добычи песка на строительство дороги к нашей деревне, смотрели на заросли чабреца и одинокую березку, доверчиво шелестевшую разморенными жарой листьями, и курили украденную Андрюхой у отца сигарету.

– Гля, уж, – ткнул пальцем в сторону Андрюха и, подхватив какой-то булыжник, хотел швырнуть его в несчастное пресмыкающееся.

– Не надо, не убивай – остановил его я.

– Нежный ты, прямо как городской! Если змея семь лет проживет, то в черта обратится.

– Брехня.

– Не брехня. У нас все знают! Это вы, приезжие…

Наша семья приехала в эту деревню всего несколько лет назад и по здешним меркам мы все еще считались чужими.

– Точно, все знают, – подтвердил толстенький Витек. – Еще медянок надо убивать, а то они могут насквозь у человека сердце проткнуть.

Я с сомнением посмотрел на друзей. Иногда деревенские ребята просто поражали меня своей тупостью и различными предрассудками. Да и взрослые от них не отставали.

– Во, идея, – отбросив слюнявый «бычок», сказал Андрюха.

Он встал, снял свою кепку, подкрался к мирно греющейся на солнце змейке и, ловко ухватив ее, бросил в кепку.

– Пошли, Таньке Фомячихе бросим за шиворот, – предложил он, – во визгу будет.

– Пошли, – вставая и становясь рядом с ним, согласился Витек. – Я как раз видел, как она в сторону магазина шла. Скоро должна обратно тянуться. Можно подкараулить возле мостика.

Когда они стояли рядом, то было видно, что Андрюха на голову выше друга.

– Может не надо? – сказал я. – У нее и так бабка с сестрой сгорели…

Жила у нас в деревне ведьма – бабка Фомячиха. Дети боялись и ненавидели эту бабку. Зловещая старуха, по-другому не скажешь. Ходила постоянно в черном платке и каком-то темном макинтоше. Жила она на окраине «старой» деревни. У Фомячихи было две внучки: Жанка и Танька. Танька, тоже довольно странная девочка, училась вместе со мной в начальной школе. Дети очень жестокие существа. Даже пронзительно – черных волос и таких же глаз могло хватить для того, чтобы ее невзлюбили. Но тут еще бабушка. Поэтому одноклассницу, мы, мягко говоря, недолюбливали. Пожар, унесший жизни не по годам одаренной развитой грудью Жанки и самой ведьмы Фомячихи, видимого сочувствия к Таньке не вызвал. После их гибели Танька стала жить у брата Фомячихи – печника Фирса, который и сам был со странностями.

– Сгорели и сгорели, чего жалеть? Вон Сашка Куприянов тоже сгорел… Его жалко, а их нет. Это их Бог наказал за то, что бабка ведьмой была!

– Жанку жалко, – вздохнув, признался Витек, – помните, какие у нее сиськи были?

– Б… она была! – отрезал Андрей. – За это и покарал Господь. И вообще, говорят, что она с Фирсом как с мужиком жила.

– Все равно жалко… Да и брешут, поди.

– Почему брешут? К ней многие мужики ходили…

– Хватит трепаться, пошли Таньку ловить. Виталик, ты с нами?

– Нет, – отказался я.

Если честно, то Таньку мне было с самого начала жалко, но пойти против диковатых приятелей я не решался.

– Домой пойду, батя сказал, чтобы я пень на огороде выкорчевал.

– Ты выжги его, – посоветовал Витек, – покрышку на него брось и подожги, он выгорит.

– Мать запрещает выжигать, говорит, что пожар может быть.

– Правильно, надо осторожнее быть. И так пожаров много, – задумчиво сказал Андрюха, – ведьма, потом сосед ваш – Сашка.

– Это ты еще свой погреб не посчитал, – напомнил я.

– И не напоминай! Мне тогда так влетело, что до сих пор не могу забыть.

– Проводка замыкает, – солидно сказал Витек, – надо быть бдительными. Любой дом на «новой» деревне может загореться из-за замыкания.

– Фомячиха на «старой» деревне жила, – возразил Андрей. – Там проводка совсем другая, еще при Сталине делали.

– Там, говорят, видели, как огонь с неба летел и в дом ее попал…

– Говорят, что у Сашки не проводка…, – понизил голос Андрей, – вроде как пытали его. И кота перед пожаром у него убили, а лапы отрезали…

– Зачем его кому-то пытать? Кому он нужен? – не поверил Витек.

– Говорят, что он знал, где золото спрятано. С войны еще.

– Ты больше слушай свою бабку, она тебе и не такие сказки расскажет.

– Ты бабку не трогай, она у меня хорошая!

– Хорошая-то хорошая, только из ума уже выживает.

– Она просто старая, еще Сталина помнит.

– И что? Помнит и помнит, чего сказки сочинять?

– Никакие не сказки! Она сны вещие видит…

– Ладно, я пошел, – попрощался я.

В дальнейших событиях я участия не принимал и произошедшее знаю только со слов приятелей. Они выследили Таньку, когда она стирала белье на небольшой речушке, разделяющей «старую» и «новую» деревни. Подкравшись, бросили за шиворот ужа. Несчастная девочка от страха упала с мостика в речку и в ужасе билась спиной о камни на дне, стремясь раздавить змею. Это вызвало у Андрюхи с Витьком приступ неудержимого хохота и они, стоя на берегу, смеялись до слез. Когда Танька выбралась из воды, то не спеша достала измочаленного ужа и швырнула в малолетних подонков.

– Вы-вы-вы пожа-жа-жа-ле-ете об-б-б-б э-э-э-то-м-м, – заикаясь, сказала она.

Испугавшись ее заикания, они убежали. Танька после этого никому не показывалась на глаза, благо этого никто особо и не заметил.

– Она даже заикаться стала! – взахлеб хвалились мне приятели. – Стоит и заикается!

– Вам ее не жалко? – не выдержав, спросил я. – Она же раньше не заикалась!

– Пройдет, – пожал плечами Андрюха.

Через неделю у Родиных прямо в поле сдохла корова.

– Травы ядовитой нажралась, – мрачно рассказывал он нам при очередной встрече на карьере, – пена желтая пошла изо рта и околела.

– Виталий, у вас же тоже недавно корова сдохла? – спросил Витек.

– Да.

– А из-за чего?

– Не знаю, ветврач не понял.

– Тяжело будет с одной коровой, – посочувствовал другу Витек, – с такой большой семьей.

– Мамаша еще одну корову в совхозе выпишет – ничего страшного, – отмахнулся Андрюха. – Давайте лучше завтра по грибы сходим.

– Рано еще для грибов.

– Говорят, что мэтушки пошли, – швыряя мелкие камешки в лежащее под ногами море песка, сказал Андрей.

– Кто говорит?

– Бабка.

– Нашел кого слушать. Нет, я не могу, – ответит Витек, – мне завтра в Дроновку с батей ехать.

– А у меня прополки много, – тоже отказался я.

– Ну и черт с вами! Один схожу. Еще завидовать мне будете.

– Ты бы нечистого не поминал, – поплевал через левое плечо Витек.

Завидовать не пришлось. Из леса Андрей не вернулся. Вечером его встревоженная мать обзванивала всю деревню, пытаясь отыскать сына. На следующий день, ближе к обеду начались поиски в лесах. Думали, что Андрей заблудился. Нашелся он случайно. Деревенский пастух Бобок, пасший стадо, погнался за убежавшей в лес коровой и наткнулся на Андрюху. Точнее то, что от него осталось. Произошло это на опушке леса, примыкавшего к заповеднику, в паре километров от деревни. Милиционеры из Дроновки, увидев тело, вызвали следователей из областного центра.

– Он был колышками к земле за руки и ноги приколочен, – рассказывал мне бледный Витек, – а живот вспорот и кишки наружу.

– Прямо наружу? – борясь с тошнотой от представленной картины, спросил я.

– Да, кишки вытянуты и на муравейнике лежали – его всего муравьи изнутри выжрали. И глаза тоже… Представь, пузо распорото и комары с муравьями живьем жрали!

– Ничего себе!

– Говорят, что это маньяк… Еще сказали, что будут другие подозрительные смерти проверять: Фомячевых и Сашки.

– Понятно.

– Еще вроде всех, кто его видел, будут допрашивать. И нас с тобой.

– Ясно.

Когда я пришел домой, то увидел родителей, озабоченно шушукающихся за столом в прихожей. На столе стояла ополовиненная бутылка водки и тарелка с порезанными вдоль и посыпанными солью огурцами.