— …функция получается кусочно-непрерывной… Задачу об условном минимуме можно свести к задаче о безусловном минимуме…
На плохо вытертой доске появлялись белые значки, крошился мел, стеклянно царапал. Кузьмин закрыл глаза, снова открыл и удивился тому, как он попал сюда, зачем он сидит здесь и мается.
Он воровато оглянулся. Никто на него не смотрел. Тогда он несколько успокоился — мало ли на свете Кузьминых. При чем тут он? Теперь его даже подмывало спросить, что это за штука «безусловный минимум функционала». Как все начисто забылось! Он был уверен, что когда-то знал, слыхал это выражение. На доске было несколько уравнений, они тоже что-то напоминали…
Он прислушивался к себе, пытаясь почувствовать хоть что-то, что должно было ему подсказать… Наклонился к соседу.
— На что это он ссылался? Что за вывод?
— Вот, сверху написано… Вообще-то немножко рискованное обобщение.
— Вот именно, — подтвердил Кузьмин. — А как он назвал уравнение?
— Кузьмина… Он же в начале приводил.
Фамилия прозвучала отчужденно. Нечто академичное и хорошо всем известное. Невозможно было представить себе, что это о нем так… И прекрасно, и слава богу, просто совпадение, успокаивал он себя, потому что не могло такого быть, не должно. Да и откуда Нурматов мог узнать про тот злосчастный доклад? Но тут память вытолкнула из тьмы какие-то «Труды института» в серой мохнатой обложке. Работа была напечатана среди прочих докладов, и был скандал. Это Лазарев ее пробил. Да, да, Лазарев, занудный старичок-моховичок, вечный доцент: «Я вас прошу, в смысле — умоляю», «Нам, скобарям, Пирсон не указ». Так вот откуда критерии Пирсона, и еще Бейесовы критерии, «бесовы»… они невпопад посыпались, все эти имена. И ощущение духоты того каменно-раскаленного городского лета, и пустое общежитие, и голые окна, завешенные от солнца газетами, и газетами застеленный коридор, потому что шел ремонт, побелка… В словах Нурматова что-то забрезжило, белесые знаки на доске стали четче. Кузьмин еще ничего не понимал, но глухо издали подступал смутный смысл, как если бы среди тарабарщины донеслось что-то по-славянски. Но все это не обрадовало, а, наоборот, ужаснуло его.
Стало быть, тот позор не забыт, снова выплыло, это о нем, раскопали, нашли… Он еще надеялся на какое-то чудо, но знал, что все сходится, они сходились к этой доске с разных сторон, тот молоденький Кузьмин, студент пятого курса, в отцовском офицерском кителе с дырочками от орденов, не знающий, что такое усталость, и этот нынешний. И Несвицкий, который, наверное, помнит, и, может, еще другие…
Нурматову задавали вопросы. Рыжеусый француз, выбежав к доске, застучал пальцем, заверещал, несколько раз выпалив «Ку-у-сьмин» с прононсом и буквой «с», так что фамилия вспыхнула латинским шрифтом, загорелась неоновой рекламой…
За председательским столиком Несвицкий односложно переводил — пересказывал самую суть французской речи, отделяя разными улыбками свое мнение, и про Кузьмина тоже проницательно усмехнулся. Ясно, что Несвицкий все знает, сейчас он с усмешечкой покажет пальцем на Кузьмина и начнется…
Давний молодой стыд охватил Кузьмина, как будто предстояло пережить все сначала, — сейчас это было бы еще тяжелее, чем тогда. Он хотел встать, выйти, и не двинулся с места. Оцепенев, он смотрел, как Нурматов наступал на француза, выкрикивая:
— …Простите, не решает, а позволяет решать! Позволяет!
Это они говорили о методе Кузьмина.
Кажется, Кузьмин начинал понимать, что происходит нечто обратное, совсем иное, чем двадцать с лишним лет назад. Он не верил себе, внутри стало холодно и пусто, не было ни радости, ни удивления, только щекам было жарко.
Взгляд Несвицкого почему-то остановился на нем. Может быть, Кузьмин открыл рот, или приподнялся, или еще что.
— Пожалуйста, у вас вопрос?
— Нет… то есть да.
К нему обернулись. И Зубаткин обернулся.
— Эта работа… Кузьмина опубликована? — спросил он, слегка запнувшись на фамилии, все еще надеясь на какую-то ошибку, путаницу.
— Конечно. В Трудах Политехнического института, — Нурматов назвал год, выпуск.
— Спасибо, — сказал Кузьмин.
Он сел. «Ах, так твою перетак», — бесчувственно повторял он, больше ничего не слушая.
Когда объявили перерыв и слушатели потянулись в коридор, Нурматов остановил Кузьмина, протянул фотокопию статьи.
— Простите, это вы интересовались?.. Вот, пожалуйста. Теперь многие на нее ссылаются. После того, как я запустил ее на орбиту, — Нурматов посмеялся над своей хвастливостью. — Я тоже случайно обнаружил ее. Кое-что устарело, есть и ляпы, но сама идея — вполне.
— Я посмотрю. Разрешите?
Он прошелся по коридору за поворот, в застекленный сверху донизу эркер. Там было прохладно и тихо. Статья на твердой фотобумаге выглядела неузнаваемо. Сборник Кузьмин давно утерял при своих частых переездах и сейчас недоверчиво смотрел на длинные выкладки, недоумевая, как он мог когда-то во всем этом разбираться.
«Функция правдоподобия…» — правдоподобия — что бы это могло значить?
«Исследовать хи-квадрат нет оснований» — откуда он мог знать, есть основания или нет? Сколько уверенности! Он с уважением погладил холодный глянец, перевернул страницу, собственные знания изумляли его.
Он как бы разделился и не мог совместить того мальчишку Кузьмина с собою, то есть всерьез отнестись к тому сосунку.
Вот они, критерии… Господи, неужели он все это написал своей рукой и мог вычислять, решать? А сейчас ничего, ни бум-бум. Грустное зрелище. Кроме фамилии, ничего общего не осталось. Только фамилия их и связывает.
— А я вас ищу, — раздался за спиной голос Зубаткина. Мускулы Кузьмина напряглись, он ответил, не оборачиваясь:
— Знаю, что ищете, поэтому и укрылся.
Сбитый с заготовленной фразы, Сандрик потоптался, но не ушел.
— Ага, знаете!.. — Он зашел сбоку, чтобы видеть лицо Кузьмина. — Интересуетесь статьей?.. А как вам доклад Нурматова? Произвел?
— А я в этом ничего не смыслю.
— Так, так, — весело приплюсовал Зубаткин к чему-то. — Значит, не смыслите? И все это случайность?
— Что именно?
— Да все это… так сказать, совпадение. Надо же. Какое стечение случайностей.
— Бывает, — осторожно сказал Кузьмин.
— Не понимаю, передо мной-то вы зачем? — задушевно спросил Зубаткин.
Кузьмин помахал перед собою оттиском, обдувая лицо, потом, подозрительно оглянувшись, спросил:
— А вам он известен, вы разве знаете?
Зубаткин невозмутимо кивнул и тоже, понизив голос, сказал:
— Догадываюсь… Очевидно, это ваш брат?
— Почему же брат? — вырвалось у Кузьмина. — А может, это я?
Тогда Зубаткин отступил, чтобы увидеть Кузьмина полностью, не только лицо, но и руки с оттиском статьи, и ноги в рабочих ботинках, заляпанных цементом, и, как бы сличив его с некоторым образцом, Зубаткин успокоился.
— Нет, не вы… — Зубаткин рассмеялся. — Какой же вы математик.
— Значит, не похож?
— Извините… — Зубаткин развел руками. — Но разве вас это обижает? Не должно обижать. А? Да и сами вы сказали, что ничего не смыслите в этом.
— Мало ли что сказал…
Кузьмин отвернулся, кто бы мог предположить, что недоверие Зубаткина так уязвит его.
— Ого! Настаиваете, что вы и есть этот… Забавное допущение, — и в подтверждение Зубаткин энергично потер руки. — Понимаю. Примеряете как бы на себя корону, и как, нравится? То-то же! Все хотят быть талантливыми. Но… не у всех получается. Тогда начинают говорить о нравственности и тому подобной фигне. Да, да, фигне. Мне, например, неважно, кто этот Кузьмин, неважно! — подчеркнул Зубаткин. — А важно, что он сделал! — И громко прищелкнул пальцами, как бы окончательно изобличая Кузьмина.
Большая голова Кузьмина согласно кивала, но вдруг он, будто вспомнив, округлил голубые свои глаза и сказал тихо:
— А инициалы-то сходятся.
— То есть как?
— Видите «пэ»? И я «пэ» — Павел Витальевич.