Возле буфета послышался грохот. Все оглянулись. На полу, в виде мелких осколков, лежала голубая ваза.
— Я не притрагивался, — поспешно сказал Джеймс. — Я все время был вот тут.
— Я тоже, — сказала Эллен. Оба смотрели на мать с выражением особого благонравия.
— Как странно! — сказала миссис Харрисон, собирая осколки. — К счастью, она не так уж мне нравилась. Свадебный подарок.
— Но как она могла упасть сама по себе? — сказала Эллен.
— Небольшое местное землетрясение, — сказал отец, зевнув. — Нередкое в этой части Оксфордшира. А вы оба марш в постель. — И он взял в руки газету.
Джеймс и Эллен медленно пошли наверх, останавливаясь на каждой ступеньке и споря, кому первому идти в ванную. На верхней площадке Эллен неожиданно уступила.
— Пойдешь ты. Тебе это больше требуется. — И продолжала: — А все-таки странно вышло с вазой, правда?
— М-м, — промычал рассеянно Джеймс.
— А если честно, не ты? Может быть, за веревочку или еще как?
— Говорю же, что не я!
— Ладно, ладно. Меня просто удивляет…
Нащупывая в кармане различные предметы, которые он подобрал, когда рыл яму, Джеймс ощутил шуршание бумаги и вспомнил. Сперва у него мелькнула мысль сказать Эллен о рецепте и даже показать его. Но здравый смысл одержал верх: девчонок в такие вещи не посвящают, а Эллен и подавно. И по скрипучей лестнице он поднялся к себе.
Но до сна было еще далеко. Прежде всего надо было освободить полку для новых сокровищ: оправы от очков, лучшей из глиняных трубок (совершенно целой, не считая кусочка чубука в какой-нибудь дюйм), осколков посуды, различных пуговиц и костей. Джеймс задумал устроить небольшую выставку под названием «Триста Лет Домашнего Быта в Оксфордширском Коттедже». Когда все было расставлено, оставалось еще сделать запись в Дневнике. В разделе «Планы на Будущее» он написал печатными заглавными буквами: «ВЫЯСНИТЬ, КТО МЕНЯ РАЗЫГРЫВАЕТ, И РАЗДЕЛАТЬСЯ С НИМ». Только после этого можно было лечь в постель.
Лежа, он рассказывал сам себе длинную и подробную историю кораблекрушения, в которой играл поочередно все роли. Вдруг ему показалось, что на зеркале, висевшем над его столом, что-то появилось. Это была надпись. Он вскочил с кровати и кинулся к зеркалу. Неужели?..
Еще одно послание, на этот раз написанное губной помадой матери. Джеймс прочел его со смешанными чувствами негодования и все большего изумления.
![Призрак Томаса Кемпе. Чтоб не распалось время i_011.png](https://litlife.club/books/289551/read/images/i_011.png)
«Надлежитъ тщательно оповѣстить сосѣдей, что я снова занялся въ семъ домѣ своимъ искусствомъ. Немало намъ дѣлъ и в городѣ, ибо многiе взялись за колдовство. А родителямъ скажи, что о погодѣ слѣдуетъ узнавать отъ меня, а не отъ гнусной машины, не то я перебью еще немало посуды. Вижу, что ты откопалъ мои очки и трубку. Ихъ потерялъ во дворѣ первый мой ученикъ. То былъ лѣнивецъ и негодникъ и часто бывалъ мною за дѣло битъ. Смотри же, служи мне лучше».
3
![Призрак Томаса Кемпе. Чтоб не распалось время i_012.png](https://litlife.club/books/289551/read/images/i_012.png)
Как ни странно, Джеймс спал хорошо. Когда он проснулся, звонили церковные колокола; улицы были по-воскресному безлюдны; все мыли свои машины вместо того, чтобы ездить в них. Старушки вышли на прогулку в перчатках и шляпках. В первую минуту Джеймс не мог вспомнить, что именно так угнетало его накануне: то ли невыполненное поручение, то ли нераскрытое преступление; но тут его взгляд упал на зеркало, и все сразу вспомнилось. Надпись уже не действовала на него, как вначале, и казалось, что зеркало просто испачкано. Он стер ее носовым платком и снова лег в постель, чтобы хорошенько все обдумать.
«Колдовство, астрология, врачевание»!..
«Ты откопал мои очки…»
Очень странно выражается этот тип. По-старинному. Если только кто-нибудь не пишет так нарочно. Но нет, не похоже.
Про очки не знает никто, кроме меня, ведь я их никому не показывал. Значит, это в самом деле его очки, иначе он про них не знал бы.
Если кто-то носит очки, значит это реальный человек. Да, но эти очки очень старинные.
«Их потерял во дворе первый мой ученик…»
«Тот, кто пишет эти послания, — размышлял Джеймс, — когда-то жил в нашем доме. Он умудряется приходить сюда так, что никто его не замечает, и пишет. Чтобы насолить мне. Но почему? Может, он просто сумасшедший? Он приходит, бродит по дому и все это проделывает, а из нас четверых никто его не видит».
— Нет, — сказал вслух. Джеймс. — Нет.
Он встал и медленно оделся.
Тим лает как бешеный на каждого, кто только подходит к дому. На почтальонов, на молочников. И на этого стал бы лаять. Ах да, лает! Но на пустое место.
— Нет, — твердо и громко сказал Джеймс. — Это невозможно, этого не бывает. — И он сошел вниз.
— Мам, кто здесь жил до нас?
— Пожилые супруги. Некие мистер и миссис Риверс.
— А куда они уехали?
— Кажется, в Шотландию. Чтобы поселиться вместе с дочерью. У мистера Риверса был артрит, он почти не мог ходить.
— А долго они здесь прожили?
— Много лет, — сказала миссис Харрисон. — Кажется, большую часть своей жизни.
— А потом они не приезжали? Не заходили сюда?
— Конечно нет. Почему ты вдруг заинтересовался ими?
— Нет, я так просто, — сказал Джеймс.
Это бывает, когда сделаешь что-то дурное. Стараешься не думать о своем поступке, притворяешься, будто его не было, и надеешься, что он и в самом деле исчезнет; а он — вот он, спотыкаешься об него на каждом шагу, и отмахнуться уже невозможно.
Кто-то за этим должен быть. А никого нет.
Значит…
— С Джеймсом что-то неладно, — сказала Эллен. — Он молчит уже целых десять минут.
— Ты здоров, Джеймс? — спросила миссис Харрисон.
— Да, спасибо.
— Может быть, собирается заболеть, — сказала Эллен. — Корью. В школе сейчас корь.
— Корь у него была.
— С него станется заболеть еще раз. Если вспомнить, что с ним уже случалось. Провалился через потолок в ванную. А на школьной экскурсии только он умудрился завязить руку в решетке, так что пришлось вызывать пожарных.
— А я виноват, что на чердаке не настлали полы как следует? И что мне было делать, если я уронил в канаву мороженое, а в дурацкой решетке было слишком узко? — сказал возмущенно Джеймс.
— Лично я, — сказал мистер Харрисон, — считаю, что на прошлое Джеймса следует набросить покров забвения. Передай, пожалуйста, джем.
Джеймс встал.
Пойду проведаю Саймона.
— Веди себя разумно.
— Хорошо.
«Веди себя разумно. А если кругом не видно ничего разумного? — думал он угрюмо, шагая по улице Ист-Энд. — И объяснение только одно. Да и его большинство людей не признает возможным».
Саймон был настроен менее благодушно, чем при их первой встрече. Вчерашний день он провел в гостях у тетки. У какой-то особенно чистоплотной тетки, которая к тому же не выносила шума.
— Весь день, — сказал Саймон, — надо было сидеть тихо и ни на что не наступить ногой. — Он уверял, что молча просидел на кушетке целых три часа. — Да еще при галстуке. И в новых ботинках. — Саймон хмуро смотрел на Джеймса сквозь вымазанные чем-то очки, словно тот был каким-то образом виноват в этой пытке.
— Ну не три же часа, — сказал Джеймс. — Три часа никто бы не смог. Не выдержал бы. Пожалуй, даже умер бы.
— Вот и я почти что умер, — мрачно сказал Саймон.
— Слушай, поговорить надо.
— Давай говори.
Джеймс рассказал все по порядку и как умел пересказал текст посланий. Окончив, он выжидательно посмотрел на Саймона.
Наступило молчание. Потом Саймон сказал:
— Я думаю, кто-то тебя дурачит.
— Говорю же, что нет. Как же тогда с очками?
— А твоя сестра?
— У нее на это ума не хватит. Чтобы написать по-старинному, и вообще.
— Ну так кто же?
— Кто-нибудь, кто раньше жил в нашем доме.
— Живой человек?
— Да, — сказал Джеймс. — Когда-то был живой.
Опять помолчали. Саймон осторожно переспросил: