Мистер Холлингс полдня просидел на краю стола, углубившись в чтение школьного журнала за 1873 год. Время от времени он читал оттуда вслух всем, кто оказывался поблизости.
— Вот, послушайте: «Сентябрь, 12-е. По случаю жатвы никто из учеников не посещает школу уже две недели».
— Повезло! — сказал кто-то.
— Совсем не то, — строго сказал мистер Холлингс. — Большинству из них предстояло работать в поле всю жизнь. «Январь, 12-е. Эллен Гибсон снова опоздала и была высечена. На дальних окраинах снег лежит слоем в 2 фута, и у детей весь день мокрые ноги. Мисс Фанни Спенс принесла мешок угля для печи».
— Что? — переспросил Джеймс и уронил ножницы.
Мистер Холлингс перевернул страницу журнала.
— Пожалуйста, — сказал Джеймс торопливо. — Еще раз про мисс Фанни Спенс.
Мистер Холлингс прочел еще раз.
— И это все?
— Да. Но она упоминается еще где-то, насколько я помню. Вот: в июне она принесла для детей корзинку кексов. Как видно, добрая была душа.
Может быть, в корзинке были ее особые кексы со сливами и пряностями, которые так любил Арнольд. Может быть, Арнольд и подсказал ей, он знал, что именно понравится детям. И вдруг, вспомнив даты, Джеймс с удивлением понял, что это было почти на двадцать лет позже дневника, а значит, тетушка Фанни стала совсем старенькая, а Арнольд — Арнольд был уже взрослый.
— Твоя родственница? — спросил мистер Холлингс.
— Нет. Собственно говоря, нет.
К тому времени, когда Джеймс вернулся из школы, миссис Верити более или менее пришла в себя. Харрисоны обещали зорко следить за улицей, в особенности ночью. Тим будет за калиткой, в качестве сторожевой собаки.
— Сколько волнений! — сказала миссис Харрисон. — А ты куда собрался, Джеймс?
— С Саймоном. Удить рыбу.
— Не опоздай к ужину.
Джеймсу было тревожно. Он рассказал Саймону про надпись на ограде.
— Подлая штука, — сказал Саймон.
— Конечно. Поэтому я ужасно тревожусь. Теперь он не только за меня, теперь он и за других взялся.
Саймон сказал дружелюбно:
— Но теперь-то уж на тебя не подумают. И я не думаю, что это ты.
— А в другие разы думал?
— Понимаешь… — Саймон смутился. Еще бы не смутиться. — Сперва я думал… ну, что это, может быть, шутки.
— Ах, до чего смешные! Особенно для меня.
— Это все потому, что я по-настоящему не верил в привидения. Так, наполовину. На кого же думают теперь?
— На хулиганов. Которые ломают телефонные будки и все такое.
Саймон радостно подхватил:
— Может, действительно они?
Джеймс внезапно почувствовал усталость. Он сказал:
— Ладно, пусть они. Пусть будет по-твоему.
Во всем, что касалось Томаса Кемпе, он мог полагаться только на себя, это ясно. А дело становилось все хуже. Тот взялся теперь и за других, вроде безобидной старой миссис Верити. Если бы она могла знать, думал Джеймс, что она наделала вчера, когда поднялась в мою комнату. Если бы она не вошла, мы с Бертом могли от него отделаться. А теперь? Теперь Томас Кемпе укрепился. Укрепился, стал независим и опасен.
Все эти мысли мешали получать удовольствие от рыбалки. К тому же у них была всего одна удочка — Саймона. Делиться удочкой при всем желании трудно. Спустя полчаса Джеймс расстался с Саймоном и пошел бродить по полям в обществе Тима.
День стоял золотой. Живые изгороди четкими темными линиями расчерчивали выцветшие поля, покрытые жнивьем. Сквозь изгороди пробивались солнечные лучи. От вязов, с вершины холма, тянулись длинные темные пальцы тени, и весь горизонт был окаймлен грациозными силуэтами деревьев на бледном фоне неба. Джеймс шагал по заросшей дороге вдоль обочин, покрытых ржаво-красным щавелем и тонким узором из сухих головок бутеня.
Вскоре к нему присоединился Арнольд, и они вместе вошли в рощицу возле фермы и ели чернику; Тим с Пальмерстоном рыскали в подлеске, а на ветках сидели голуби. Арнольд знал одно место, где прежде была каменоломня, а теперь — зеленые заросли; там можно было сидя съезжать с крутых склонов или, ухватившись за ветки, перебрасываться, как Тарзан, с одного края ямы на другой (про Тарзана Арнольд не знал, но Джеймс объяснил, и он сразу понял). Все это они проделывали, пока небо за деревьями не стало апельсиновым, потом бледно-лимонным и, наконец, зеленоватым. В лесу еще оставался бледный свет; с полей слетались грачи. Джеймс сказал, что пора домой, а то там поднимут шум, и они вместе пошли по тропе, а где-то на краю деревни Арнольд ушел, и Джеймс пошел домой один.
Дома было тепло, душно и пахло печенкой и беконом, которые готовились на ужин. Джеймс вошел тихо, потому что с его джинсами и свитером не все было в порядке и необходимо было почиститься прежде, чем его увидит мать.
Он пошел наверх все еще полный простором и небом и мелькающими узорами листвы, ощущая ладонями жесткую и нежную поверхность древесных стволов. На середине лестницы он столкнулся с Эллен. Она уставилась на него и спросила:
— Почему ты сейчас назвал Тима Пальмерстоном?
А он взглянул на нее, не слыша, и прошел в ванную.
Едва он пустил воду, как дверь за ним с силой захлопнулась. Сердце его упало; он узнал признаки присутствия Томаса Кемпе — какое-то беспокойство и напряжение в воздухе, вторжение кого-то сварливого, самоуверенного и упрямого. Джеймс подумал, что таких немало и теперь (одного или двух он припомнил тут же); но, может быть, теперешняя жизнь устроена так, что им меньше удается во все вмешиваться? А может быть, не меньше? Может быть, тоже удается как-то и где-то. Он завернул кран и с тоской стал ждать.
Послание лежало на полу и было написано на комке бумаги, которую подкладывали, чтобы не стучала оконная рама. Джеймс развернул его и прочел:
![Призрак Томаса Кемпе. Чтоб не распалось время i_028.png](https://litlife.club/books/289551/read/images/i_028.png)
«Скажи тѣм, кто ищетъ кладъ на Августовомъ полѣ, что половина причитается мнѣ, ибо я указываю, гдѣ искать въ нашихъ мѣестахъ золото. Поспѣши, а не то пеняй на себя».
Сперва Джеймс не только рассердился, но и удивился. Потом он понял, о чем написал колдун, и хотел было посильнее хлопнуть дверью, выходя, но вспомнил, что за это достанется ему же, и решил немедленно дать ответ.
Он громко сказал:
— Послушайте, они вовсе не клады ищут. Теперь их не ищут. Вместо этого есть спортлото и другие штуки. А это археологи. Они ищут не золото, а битые горшки. — Про себя он добавил: «А если бы и золото, так тебе оно теперь ни к чему».
Комната помолчала; она словно пережевывала полученные сведения, чтобы выплюнуть ответ. С полки упала и разбилась бутылка шампуня. Аптечный ящик на стене опасно закачался.
— Да ладно уж! — крикнул Джеймс. — Ладно, схожу! Только не сейчас. Сейчас не могу. Меня сегодня уже не отпустят из дому.
Тишина и какое-то колебание. Затем Томас Кемпе, видимо, пошел на компромисс, потому что комната внезапно опустела, стала обычной и мирной. Джеймс остался наедине с запахом зубной пасты и разбитой бутылкой шампуня, которую ему предстояло как-то объяснить. Он кончил мыться и спустился вниз, чувствуя, что его загоняют в угол.
В школе он все время тревожился, сумел ли колдун понять, что его желание можно выполнить только во второй половине дня. И совершенно не представлял себе, что надо сказать или сделать, когда придет на раскопки. Эту проблему ему придется решать на месте.
Он позвал с собой Саймона. Арнольд наверняка охотно пошел бы, но Арнольда ему хотелось приберечь для особых случаев и более беззаботных времен. Сегодня Саймон мог оказать практическую помощь.
— Не можешь же ты просто сказать им, чтобы больше не копали. Они и внимания не обратят.
— Знаю.
— Так что же ты думаешь делать?
— Надеюсь что-нибудь придумать по дороге, — сердито ответил Джеймс.
Раскопки велись примерно в полумиле от городка. Пока мальчики добирались туда, вокруг уже чувствовалось сварливое присутствие Томаса Кемпе. Оно не было видно или слышно, но их окружала какая-то гнетущая атмосфера. И хотя осенний день был такой же золотой, как и накануне, они уже не могли видеть этого; ничего хорошего не было для них ни в широких кронах вязов на фоне неба, ни в пламенеющих листьях каштана, по которым они ступали. Они даже повздорили, выбирая дорогу.