Удар был нанесен с большой силой. Он пришелся Томасу по затылку, но толстая шапка смягчила его, и Томас почувствовал лишь, как страшная, но мягкая тяжесть почти ласково заставила его медленно упасть на колени. Одновременно он услышал, как упали на пол его ботинки, и хотел подобрать их, но руки уплывали от него и… и исчезли. Исчезли ноги, исчезло тело. Исчезло все.
— Спать, — проговорил он, улыбаясь той чуть жалобной интонации, с которой, вопреки его воле, прозвучало слово, и прежде чем окончательно погрузиться в забытье, успел повторить на разных языках: — Schlafen gehen… go to sleep… dormir…
2
…— Но каким образом? — воскликнул капитан. — Как подобное вообще может случиться? Разве здесь не приняты меры безопасности?
— Ты что, считаешь, здесь ставка генерального штаба? — отозвался человек в исландском свитере.
Капитан пропустил его слова мимо ушей. Он обращался к рыжему человечку в комбинезоне.
— Я требую информации, — сказал он. — Мы здесь не марионетки. С нами нельзя обращаться с такой полнейшей безответственностью.
Рыжий человечек пожал плечами.
— Вы же сами видели, охрана сработала. Ничего не случилось.
— Откуда такая уверенность? — спросил капитан. — Может, его немцы подослали. Может, следом придут другие.
— Господи, да он был мертвецки пьян, — сказал медик. — Едва на ногах держался.
— А зачем вы тогда его ударили? — спросила девушка с узким бледным лицом.
— Что вы с ним сделали? — поинтересовался долговязый юноша с окладистой бородой.
— Черт подери, меня спрашивать бесполезно, — сказал рыжий человечек в комбинезоне. — Я к этому не имею ни малейшего отношения, я, как и вы все, должен перебраться через пролив. Понятия не имею, что они с ним сделали. Возможно, пристрелили. Будем надеяться.
— Вы не имеете права так говорить. — Глаза девушки потемнели и казались огромными на бледном лице. — Эрик! — позвала она.
— Можно было бы хоть поговорить с ним, — сказал юноша, выступая вперед. — Это совершенно ненужная жестокость.
— А что, по-твоему, надо было делать? — спросил рыжий человечек. — Нельзя же допустить, чтобы здесь шаталась всякая пьянь, правда? У нас нет времени на разговоры о правах человека, — сказал он и оглядел снизу вверх долговязую худую фигуру, в конце концов упершись взглядом в редкую крашеную бороду и блеклые крашеные волосы. — Думаешь, мы здесь играем в солдат и разбойников? Ты еще не понял, что идет война?
— Но ведь мы вступили в бой против чуждых нам методов не для того, чтобы самим их использовать?
Рыжий скривил губы.
— Нет, мы должны подставить левую щеку, — сказал он.
Пожилой седой человек снял очки и протер их о рукав черного пиджака. Покрасневшими глазами он прищурился на свет, глубокие складки вокруг рта страдальчески дрогнули.
— Неужели нельзя жить в мире? — сказал он устало.
— Извините, пастор, — отозвался рыжий. — Здесь курить нельзя, — обратился он к медику, который постукивал сигаретой о портсигар.
— А почему этому исландцу можно? — спросил медик.
Человек в исландском свитере протянул к свету свою короткую толстую изогнутую трубку, показывая, что она пуста. Он улыбнулся, сунул трубку обратно в рот, на мгновенье обнажив желтоватые клыки, и грузно уселся на место — широкоплечий, широкозадый, расставив ноги и упираясь богатырскими руками в ляжки.
— Керосин, — сказал он.
— Ну, а это? — Медик мотнул головой в сторону фонаря. — А электричества нет? Мне надо побриться.
— Понятия не имею, — отозвался рыжий. — Наверное, тока нет. Спроси ее, когда она появится.
— А у тебя, значит, с собой электрическая бритва? — спросил человек в исландском свитере, касаясь мундштуком чемодана из светлой свиной кожи.
Медик кивнул. Его замшевый ботинок попал в полосу света. Над ботинком виднелся красный носок, а еще выше — белая щиколотка. Покачивая ногой, медик провел рукой по подбородку.
— Двухдневная щетина, — сказал он.
— Успеет стать четырехдневной, — сказал рыжий человечек.
— Заткнись, рыжик, — сказал медик. — Лучше скажи, когда нас наконец переправят.
— Когда Господу Богу будет угодно, — отозвался человек в исландском свитере.
— Задай этот вопрос им, когда они явятся, — сказал рыжий. Он встал, чтобы отодвинуть ведро с керосином от горящего фонаря.
— Ну и висит же у тебя задница, брат, — сказал исландец.
— Нельзя ли выражаться повежливее, — сказал капитан.
— А, пошел ты… — ответил исландец, вынимая трубку изо рта.
— А я и не знал, что мы пили на брудершафт.
— Неужели нельзя жить в мире, — сказал пастор. Рыжий человечек осклабился.
— Это мне дал Кузнец, — сказал он, подтягивая штаны комбинезона, мешком висящие на его тощей фигуре. — Я очень спешил, не успел надеть воскресный костюм. Ну, а у тебя-то, только вот это?
Мужчины улыбнулись друг другу.
— Вот черт! — воскликнул вдруг человек в исландском свитере.
Кузов коляски какое-то время молчал, но теперь он вновь начал раскачиваться, и из него медленно высунулись два крошечных кулачка.
— Сара, — сказал маленький портной, послав жене выразительный косой взгляд. Она тут же поднялась и направилась к ребенку — большая, одетая в черное, по-матерински грузная. Опустившись на колени, она занялась ребенком, успокаивая его нечленораздельными горловыми звуками. Громкий плач стал чуть тише. Но тут раздались еще звуки с верхнего этажа. Над их головами беспокойно вышагивали — взад-вперед, взад-вперед — чьи-то ноги.
— Опять немец начал, — сказал медик.
— Австриец, — коротко поправил рыжий. — Не путай.
Воцарилось недолгое молчание.
— Сколько времени? — спросил бородатый юноша.
Капитан вынул из кармашка жилета золотые часы, поднес их к свету и щелкнул крышкой.
— Ровно пять часов семнадцать минут, — ответил он.
— А сколько секунд? — спросил человек в исландском свитере.
— Секунд?
— Ага, не скажешь ли, сколько секунд? Это может иметь важное стратегическое значение.
— Избавьте меня, пожалуйста, от вашего хамства, — сказал капитан.
— Неужели нельзя жить в мире, — сказал пастор.
— Простите, пастор, но не я взял этот тон, — отозвался капитан. — Нам бы следовало здесь иметь человека, несущего всю полноту ответственности, — добавил он.
— Точно, давайте введем немножко прусской дисциплины, — сказал исландец. — Почему бы вам самому не принять на себя командование? Чтобы мы могли сдаться вермахту, держа руку под козырек.
Капитан побагровел.
— Если вы сейчас же не прекратите ваши выпады, то…
— То что?
— Заткнись, ладно тебе, — сказал рыжий. Человек в исландском свитере улыбнулся ему, обнажив клыки, и принял прежнюю позу.
— Датский офицер выше вас всех на десять голов, — сказал капитан. — Вы недостойны даже завязать шнурки на его ботинках.
— Замолчите, — рявкнул рыжий.
Пастор открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но передумал. Он снял очки и потер их о рукав, оголенное лицо с глубокими морщинами дрогнуло. Все молчали, младенец кричал громче прежнего, над головой безостановочно шагали взад и вперед беспокойные ноги.
— Сегодня ночью уехать тоже, наверно, уже не удастся? — спросил бородатый юноша.
— Совершенно исключено, — ответил капитан. Он сидел прямой как палка на раскладном кресле и барабанил пальцами по подлокотнику. — Не понимаю, зачем собирать нас, когда еще ничего не готово, — сказал он. — Мы ждем уже больше суток.
— Нам никто не обещал, что нас переправят в точно назначенное время, — возразил рыжий.
— Вся эта история плохо пахнет, — сказал капитан. — Каким образом здесь мог появиться мертвецки пьяный человек в четыре часа утра? Как он вообще нашел это место?
— Ничего странного, этого крикуна за квартал слыхать, — ответил медик, кивая в сторону ребенка.
Маленький портной рывком вскочил на ноги.
— А я вам говорю — нет, — сказал он. — Наверху — да, слышно. На улице — нет, не слышно. — Голос его сорвался на фальцет. Широко раздвинув коротенькие ножки, он размахивал руками с растопыренными пальцами.