— По прозванию знат, слышь?.. Все знат!
Тут уже я без риска лихо ахнул такое:
— Папаша Иван, тебе сын посылает низкий поклон! — Поклонился старику сказочно низко.
— Который сын? — живо спросил старик и призабыл мне обидное первое обращение. И был на том куплен мною, Семеном Тарутиным.
В минуту я узнал, что за Краем в Мире бродят целых три его сына.
Тогда другой бородач, помоложе, стоявший немного выдвинувшись, потянулся рукой к затылку и заявил:
— Ты объявись нам, сынок, чей ты сам будешь?
Я помолчал для важности и объявил со значительностью:
— Я-су Агафангелов Семен Тарутин.
Всеобщее молчание. Думаю: неужели влип? Не может быть такой ошибки у Николая Ивановича. И не такой он человек, чтобы подвел.
Подходит ко мне этот самый моложавый бородач, присматривается. Обнимает меня, целует в губы, черт возьми, и собирается явно плакать!
— Правнучек мой?.. А я твой прадед Агафангел. Ах, богоданный мой! Теперь и помереть могу, братцы, сыны мои.
Сыны его, то есть мои прадядья, окружили меня — один другого моложе, вот порода! Я на них посмотрел и подумал: неужели и мне жить вечно?
Тут и вся родня окружила, и меня целовать. Шум, крик, пратетки, праплемянницы — я перестал уже различать и только заметил, что Маруся — не родственница мне — стояла в стороне.
Я проголодался и чувствовал нетерпение. Наконец один дядя — или не дядя — сказал:
— Грех, бра-а!.. Самого-то председателя советной власти нету, рыбачит. Кто тебе возглаголит?.. Или ты, Микунька? Он ведь называется заместителем председателя советной власти у нас. Глагольник!
Микунька вышел вперед, отставил правую ногу в самошитом коротком сапоге. Поправил черную бородку и начал глаголить:
— Не знаю, как лучше сказать, а ты ведь снизошел яко ангел небесной к нам, чертыханам, ну просто как царь, пра-а!..
Бригадир Верных
русский жилец
С. Т а р у т и н.
Уважаемый Василий Игнатьевич!
Я опоздал спасти ее. Погиб замечательный документ русской истории. Берестяная Сказка изгнила или еще как-то исчезла. Но она больше не существует.
Это были аккуратно нарезанные тонкие листочки бересты, каждый размером в две ладони или в одну. Листочки были черные от сырости. Большой сундук, набитый берестами, стоял в избе у Тарутина Агафангела, у прадеда моего. Я живу у него, и прамачеха ко мне тоже неплохо относится. Она, правда, намного моложе мужа, прадеда моего.
Я все думал: как подойти к вопросу о Сказке. И догадался, откуда у русских жильцов понятие о чернокорой березе. Спросил в кругу вечернем: не видал ли кто черную бересту? Два старика, мой прадед и Меншик Иван Еремеевич, прозвищем Плехан, ответили, что писание Первого Тарутина было на таких берестах. Итак, она была, Сказка, ее не выдумали!
Когда я высказал пожелание увидеть Сказку, прадед Агафангел положил мне руку на голову и подержал, с благословением, что ли, а Иван Еремеевич рассказал о том, как пропала Сказка.
Бересты были от употребления уже ветхие и многие порвались. Никому не позволялось трогать. В первое зазимье, в день Покрова богородицы, собирались русские жильцы возле сундука с берестами, в доме Тарутина старшего, и слушали Сказку, а сказывал наизусть Семен Агафангелович, мой дед.
Кто из детей Тарутиных, слушая, сумел запомнить слово в слово, тому позволялось на следующий Покров день читать по берестам, чтобы проверить все слова и научиться выговаривать правильно, по-старинному. Но после Семена не успел еще никто.
Прапрадед Ондрей, потерявши память божьим соизволением, а больше от ушиба, приказал сыну, а моему прадеду, Агафангелу услать в Мир Семена, моего деда. О том Ондрей сговорился и согласился с началовожем Иваном Еремеевичем Меншиком-Плеханом.
А Семен, тот не хотел уйти. Погрозился: отправите — не вернусь.
(Но я сообщаю не только то, что поведал Иван Еремеевич, а все обстоятельства, какие удалось выспросить у родичей моих.)
Услали Семена — не осталось грамотного, кроме одного Николая — сына Ивана Еремеевича: сметливый, успел запомнить всю Сказку. В день Покрова — после ухода Семена в Мир — Николай Иванович сказал Сказку без запинки. Тогда Иван Еремеевич потребовал Берестяную Сказку к себе, в Меншиков дом.
А между Тарутиных и Меншиков домами Сказка потерялась, то есть сундук с берестами. Ничего о нем не известно.
Иван Еремеевич рассказал, что посылал сына Савву за сундуком. Савва один раз вернулся с пустыми руками, на другой раз послан — сундука не принес и сам сгинул. Может, утонул или на озерный ключ заплыл и сварился или, не дай бог, сорвался с Теплой реки в Мир, — не нашли его. Отчаянный был.
А на той беде стали Тарутины отпираться от сундука — валить на пропащего: Савва-де сундук унес. Но прапрадеду Ондрею веры нет: память отшибло.
Меншик Сергей Иванович, грубый человек, сказал, что Тарутины не память утратили, а сундук с берестами. На них и грех. Отговариваются беспамятством прапрадеда.
С тех пор идет спор между Меншиками и Тарутиными о Берестяной Сказке. Читал изустно Николай Иванович без проверки по берестам, и Тарутины жаловались на Меншиков, что-де у русских жильцов плошает без проверки древний язык и на Меншиках великий грех.
А Вы помните рассказ Николая Ивановича о берестах, о связках?.. И я думаю, что не уберегли Сказку в доме у Меншиков.
Теперь Николай Иванович — единственный хранитель Берестяной Сказки в своей памяти. Моя задача: записать с его слов полностью всю.
Хорошо, если он скоро вернется в Русское жило!.. Приходится не мечтать о бегстве отсюда. Это вернее, чем бегать искать его по всему Миру!
Но когда он вернется — на чем я запишу Сказку?
С. Т.
Уважаемый Василий Игнатьевич!
Я стал опытным рыбаком. Это довольно тяжелая специальность, но полезная. Теперь я нигде не пропаду. Только иметь при себе небольшую сеть — везде для меня приготовлена «едишка»!
Теплая река перегорожена сетями от Наледи до горы. Она очень глубока, сетей потребовалось много. Каждый рыбак ставит свои сети, а Плеханы и Важеники ставят больше всех.
Весь улов мы делим равными паями между взрослых ловцов, а подросткам до 15 лет даем полпая.
Обычай артельного лова существовал испокон веку, но недавно вывелся, потому что владельцы большого количества сетей почли для себя добычливее отделиться от мира. Это — Плеханы и Важеники. Из-за них перестали запирать реку.
А когда Николай Иванович принес известие о колхозах на Руси, Тарутины закричали:
— Вот она, древняя правда! Братцы, давай жить назад по русской артельной правде!
— Еще понравится ли, — сказал Николай Иванович. — Артельная советная правда — ровная для всех: по работе пай. У нас улов поровну, а труды-то врозь. Вы, Тарутины, тружаетесь на рыбалке летом, и вы, Матигорцы, и все так. Мы же, Меншики, сверх того зиму всю сети чиним и новые плетем и за труды пая не имеем.
— Сети-те ваши-су, — сказал Агей Тарутин.
— А рыба-та ваша-су, — сказал Николай Иванович.
Тут уж Важеник начал соображать и заинтересовался:
— Как же в советных живут?
— Сети общие, — ответил Николай Иванович.
— А чинит же кто? — спросил Микунька, удивясь.
— И чинят сообща.
— У нас четверо в доме, — сказал Микунька, — а вас, Плеханов, бог не сосчитал, дивно. Вы и триста сетей вычините, а нам и десять наших в тягость.
— Мы для вас должны чинить и плесть? — спросил Важеников батя.
Агей Тарутин предложил давать полпая за сети. Иван Еремеевич обрадовался, сказал:
— Спасибо на том.
Но и тут Николай Иванович сказал, что это будет не по русской советной правде.
Спор они не кончили и выбрали Иова Матигорца советным председателем — не ради перемены, которую вовсе и не осмыслили, но затем, чтобы все у них было как на Руси.
Иов Матигорец не получил никакой власти над согражданами. И прежде началовож Иван Плехан тоже не имел власти, потому что не имел средств для принуждения. Его суждение принимали, когда оно было справедливое, а кто не хотел — не принимал и справедливости. Началовожами испокон веку бывали Плеханы, по наследству или по привычке.