— Так не будет, — сказал я. — Через несколько минут я собираюсь отнести тебя обратно к Хродгару целым и невредимым. Хватит поэзии.
— Я убью себя, — прошептал он. Его бешено трясло.
— Твое дело, — резонно ответил я. — Но, согласись, некоторым это покажется по крайней мере втрое более трусливым.
Его кулаки сжались, он заскрежетал зубами, затем расслабился и застыл.
Я ждал, пока он найдет ответ. Время шло. Мне подумалось, что ему уже все равно. Перед ним мелькнул величественный идеал, он боролся за него, достиг его и, поняв его, испытал разочарование. Можно посочувствовать.
Он заснул.
Я осторожно поднял его и отнес наверх. Положил его спящим у дверей чертога Хродгара, убил двоих часовых, чтобы не было недоразумений, и ушел.
Он живет и сейчас, озлобленный, слабо противясь моим ночным набегам (три раза за это лето), обезумевший от стыда, который неотступно преследует его, и отчаянно завидующий мертвым.
Я хохочу, когда вижу его. Он набрасывается на меня, он хитро нападает сзади, иногда маскируясь под козла, пса или больную старуху, — и я катаюсь по полу от смеха. Хватит о героических деяниях.
Хватит о Девах Урожая.
А также хватит о разнообразных видениях слепых певцов и драконов.
7
Главное — равновесие; преодолевающее время, как корабль без руля; киль направлен в преисподнюю, мачта торчит, метит в глаз небесам. Хе-хе! (Вздох.) Мои враги определяют себя (как сказал дракон) по мне. Сам я мог бы прикончить их за одну ночь, обрушить толстые резные балки и передавить всех людей в чертоге вместе с их мышами, с их кружками и картошкой — но я не делаю этого. Я не слепой и вижу, что это абсурд. Форма есть функция. Как мы назовем Сокрушителя Хродгара, когда Хродгар будет сокрушен?
(Попляши немного, зверь. Плюнь на все это. Вот, похоже, приятное местечко — ух ты! — плоский камень, лунный свет, отличный вид! Пой!
Скоро зима.)
(Шепчу, шепчу. Грендель, тебе не кажется, мой дорогой, что ты сошел с ума?)
(Он слегка ударяет в ладоши над головой, вытягивает носок одной ноги — а-ай! ужасные когти!! — делает шаг, потом поворот;
Главное — равновесие; предопределяющее рифму…
Скоро будет зима.
На полпути двенадцатого года этой безумной вражды.
Двенадцать, я надеюсь, — священное число. Число способов выбраться из ловушек.)
[В освещенном луной мире он выискивает знаки, прикрывая глаза от мутного света, стоя на одной мохнатой ноге, слегка заляпанной кровью, после удара топором на ней не хватает пальца. Три мертвых дерева в болотистой низине, спаленные заживо молнией, являют собой зловещие знаки. (Эй, ты! Мы — знамения!) Или просто деревья. Вдалеке на заснеженном холме — всадники. «Сюда!» — кричит он. Машет руками. Они не решаются, притворяются глухими, скачут прочь, на север. Дешевка, думает он. Вся эта промозглая вселенная — дешевка!]
Хватит! Ночь, чтобы отрывать головы, чтобы омыться кровью! Вот только, увы, он уже убил свою квоту на это время года. Надо, надо беречь курочку, несущую золотые яйца! Нет предела желанию, кроме потребностей желания. (Закон Гренделя.)
Запах дракона. Тяжелым облаком он окружает меня, я почти вижу его перед собой, как пар от дыхания.
Я перечислю одно за другим все мои бессчетные преимущества.
I. Мои зубы крепки.
I. Своды моей пещеры крепки.
I. Я не совершил акта крайнего нигилизма: я не убил королеву.
I. Пока.
(Он лежит на краю скалы, почесывая живот, и глубокомысленно созерцает то, как он глубокомысленно созерцает королеву.)
Не так-то легко ее описать. С математической точки зрения она представляет собой торус, приблизительно цилиндрической формы, с чередующимися округлыми выпуклостями и вогнутостями; другими словами, трехмерную стереометрическую фигуру, полученную — более или менее — вращением трапеции вокруг лежащей на ее плоскости оси и таким образом образовавшую ее тело. Разумеется, трудно быть точным. Проблема прежде всего в том, чтобы выяснить, сколько здесь от самой королевы, а сколько от королевской ауры.
Монстр хохочет.
Поперечное сечение Времени-Пространства: Вальтеов.
Вид А:
Шел второй год моих набегов. Войско Скильдингов было ослаблено, потеряло десятую часть. Больше не было слышно громыхания Хродгаровых дружинников, звенящих кольчугами и скачущих в полночь под свист ветра в трепещущих, как ангельские крылья, плащах, на помощь мелким плательщикам дани. (О, слушайте меня, холмы!) Он не мог защитить даже свой чертог, не говоря уже о данниках. Я сократил число своих посещений, чтобы сохранить дичь, и только наблюдал за ними. Любитель природы. Несколько недель, целыми днями и далеко за полночь Хродгар обсуждал положение со своими советниками, они говорили, молились, стенали. Слушая, я выяснил, что был не единственной угрозой для них. Далеко к востоку от Хродгарова чертога молодой король, чья слава росла с каждым днем, возводил новый дворец. Так же, как Хродгар в недалеком прошлом, этот молодой король целенаправленно грабил и сжигал соседние селения, расширяя тем самым свою власть и увеличивая число данников. Он уже принялся за селения, непосредственно примыкающие к границам владений Хродгара; начало его наступления на самого Хродгара было делом времени. Советники Хродгара все говорили, пили мед и сокрушались; иногда к ним присоединялись союзники. Сказитель пел песни. Мужчины стояли, положив руки в браслетах на плечи друг другу, — мужчины, которые совсем недавно были злейшими врагами; я наблюдал все это, сжимая кулаки и негодующе улыбаясь. Листья на деревьях пожелтели. Почернели пунцовые соцветия чертополоха позади хижин, и перелетные птицы отправились в путь.
Затем из всех уголков владений Хродгара и из более дальних селений — вассалов его вассалов — начало собираться войско. Пешком или верхом прибывали воины; запряженные волами повозки везли щиты, копья, шатры, одежду и провизию. По ночам я наблюдал за ними, и с каждым разом их становилось все больше. Огромные — в рост человека — колеса повозок с толстыми квадратными спицами. Серые в подпалинах, как волки, ширококопытные кони, которые таращили глаза и тихо ржали, заслышав мои шаги, словно были заодно с людьми, связанные с ними невидимой упряжью. В тишине сгущающегося мрака надрывно трубили рожки, скрипели точильные камни. Морозный воздух наполнялся вонью походных костров.
Они разбили лагерь на склоне холма, на окруженном огромными дубами, соснами и зарослями орешника пастбище, в центре которого среди камней протекал ручей. Поодаль, за озером, начинался лес. С каждой ночью в лагере горело все больше костров для защиты от мороза, и вскоре там сгрудилось столько людей и животных, что им уже негде было стоять. Шуршащим шепотом шелестели травы и увядшие листья, но занятое лагерем пастбище затихло, будто оглушенное и подавленное присутствием людей. Они только что-то тихо бормотали или вообще молчали. Я наблюдал за ними из укромного места. Гонцы сновали от одного костра к другому и приглушенным голосом передавали распоряжения начальникам отрядов. Их богатые меховые одежды мелькали, как птичьи крылья, в свете костров. В сопровождении вооруженной охраны из многолюдья лагеря выбрались молодые воины; потом всю ночь они стирали одежду и мыли в ручье кухонную утварь, отчего вода в нем стала такой грязной и жирной, что больше не журчала, стекая по камням к озеру. Когда все спали, вокруг лагеря толпами ходили дозорные с собаками. На рассвете воины вставали и занимались лошадьми, точили оружие или, взяв луки, отправлялись подстрелить оленя.