Геннадии Павлович понял ее тактику, но это его не тревожило: цепь доказательств замкнулась. Потом она и сама поймет, что голое отрицание ничего не даст.
Семь увесистых томов составили уголовное дело о хищениях Макен Оразбаевой. И должен сказать, что для меня самого эти семь томов явились прекрасной школой учебы следовательскому мастерству под руководством Геннадия Павловича Буханченко.
ПАДЕНИЕ
Село Обухове в восточной части Казахстана стоит на берегу небольшой речки. Веселые, красивые места. По берегам растут тополя, шелестят листвой, манят в прохладную тень.
Весной от тополиного пуха будто метель метет. По вечерам на полях звонкий гомон стоит: парни и девушки соберутся, игры играют, песни поют. А то Шурка-гармонист трехрядку свою растянет. И грустное играет так, что в груди щемит, и радостное, веселое — сердце прыгает, на волю просится.
А еще больше сердце трепещет, когда на тебя очи голубые смотрят, те, дороже которых и на свете пет.
Здесь, под тополями, на берегу говорливой речки, под звуки песен да переборы гармони, встретились, подружились, и полюбили друг друга Леонид и Ксения.
Да и отчего им было не полюбить? Молодые, статные, пригожие. Ксения красавица, русая коса до колен. И Леонид ей не уступит: и работать с огоньком умел, и песни петь, и плясать.
Жизнь в молодости перед человеком будто степь зеленая, весенняя расстилается. И травы в ней густые, и цветы пестрые, и зеленые холмы на горизонте привольные.
Но недаром говорится: жизнь прожить — не поле перейти.
Дорога-то далека. А в пути не одни цветочки, но и трава-мурава встречаться будет. Много сил надо, много мужества, бодрости душевной, терпения и выдержки.
И как не вспомнить тут совет Гоголя: «Забирайте же с собою в путь, выходя из юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!»
В 1940 году Леонид и Ксения поженились. Счастье первые месяцы окружало их светлым облаком. Казалось, даже воздух был наполнен тихой, зовущей мелодией, будто маленькие далекие колокольчики звенели. И в облаке этом, в этом счастье, в еле слышной мелодии, туманившей голову, не разглядеть было, с чем каждый из них отправился в далекий совместный путь.
И если бы тогда, у говорливой ласковой речки, под зелеными тополями какой-нибудь волшебник показал бы вдруг новобрачным грязный тротуар возле магазина на улице большого города, а на этом тротуаре спившегося бродягу, клянчущего у прохожих копейки, если бы мудрый и печальный волшебник сказал, что грязный бродяга и есть то, во что превратится Леонид через несколько лет, — никто бы этому не поверил.
Никто. Ни Ксения, ни сам Леонид. А между тем тротуар уже тогда ждал его. И путь туда — на заплеванную мостовую — начался уже тогда, под зелеными тополями. Почему? Кто скажет! Сердце человеческое понять не просто.
И если сердце Ксении выдержало испытание временем, если в нем были только любовь, преданность и верность, та в сердце ее мужа рядом с молодой страстью уже тогда гнездились слабодушие и предательство. Но тогда этого никто не знал.
Поженились в сороковом, а через год грянула война, и Леонид ушел на фронт.
Было прощание, долгий путь на запад. Потом — бои, пыльные военные дороги, взрывы мин и снарядов, зловещий посвист пуль.
Он вернулся домой раненым. Плохо действовала рука — была задета кость.
Тяжелое настало время. На фронте погиб отец, мать постарела. Да и на лицо Ксении война наложила свою печать. Но унывать не приходилось. Нельзя было опускать руки. В меру сил Леонид стал трудиться.
Поправил покосившиеся заборы, перекрыл сарай. В колхозе каждая пара рабочих рук была на счету. Он чинил хомуты, ладил сани, ремонтировал брички — дело всегда находилось. А поджила, окрепла рука — пришла пора косовицы. Погода не ждала, колхозу поскорее надо было управиться с уборкой хлеба. Леонид пошел косить.
… Жаркий стоял день. Июльский зной набирал силу.
Наработавшись, приплелся Леонид к речке — отдохнуть, подышать у воды прохладой. Усталость валила с ног. Лег в тени кустов черемухи и калины, заложил руки под голову, задремал.
Что ему вспомнилось тогда, какие образы бродили в голове? Рядом слышалась песня. Пела Маруся, колхозная повариха. Много уже раз ловил Леонид на себе дерзкий манящий взгляд ее черных глаз. Не выдерживал, опускал взгляд. Ладная, грудастая, она только усмехалась полными губами, отворачивалась, презрительно фыркала. А через минуту опять сверлила его своими черными очами.
…Со свистом рассекая воздух крыльями, пролетели над Леонидом, стрекоча, галки. Кто-то тронул его за локоть.
Он открыл глаза. Маруся смотрела на него, покусывая травинку.
— Умаялся, сердечный! Уж и сил нет. А еще мужик…
А бабам-то как на этой страде?
Леонид, не говоря ни слова, смотрел па нее — на открытые колени, на тугой узел волос на затылке.
— Чего уставился? — засмеялась Маруся.
Но он ничего не мог сказать. Все так же молча приподнялся, обнял Марусю за плечи и начал целовать ее влажные, полуоткрытые губы.
— Уйди! Еще увидит кто! — она слабо оттолкнула его.
Но вокруг никого не было. Берег был пустынен. Никто не смотрел на них. И никто не увидел, что произошло между Леонидом и бойкой поварихой.
… Будто зельем опоила она его. Без веревки к себе привязала. Чуть ли не каждый вечер тащился к ней. Бывало — и ночевал. А село — не город. Скоро все уж знали, что Леонид Марусенькиным полюбовником сделался.
Узнала об этом и Ксения. Плакала, не могла сначала поверить, что все, о чем судачили соседки, — правда. Плакала мать. Просила одуматься, не срамить семьи. Ничего не помогло.
Осенним вечером Леонид собрал вещи в чемодан и ушел из дома. Ксении и матери сказал, что уходит навсегда.
Больше не вернется. И сделал он это тогда, когда жена ждала ребенка. А Леонида и это не удерживало.
… Что ж, в жизни и такое бывает. И такое можно понять, если за этим стоит настоящая любовь, большое чувство, с которым человек справиться нс может. Бывает, что после потрясений и разрывов из новой встречи рождается новая привязанность, которая соединяет людей на всю жизнь.
Редко, но бывает. Но не так было с Леонидом и Марией.
Их «чувства» с трудом хватило на два года.
Уйдя из дома, он перешел жить к Марии, и только тогда почувствовал, в какие ухватистые жесткие руки он попал.
Куда девалась та мягкая, податливая женщина, что прильнула к нему на берегу речки! Ее место заняла властная, требовательная хозяйка. Жалости она ни к кому не знала.
Говорят, даже выгнала из дому родного брата, который вернулся с фронта с тяжелой контузией.
Первое время было все же терпимо. По-прежнему Леонид работал в колхозе, и дома у Марии хватало дел ему тоже. Она жила одна, а хозяйство немалое. «Кулачка», — говорили о ней на селе. Леонид работал у Марии на приусадебном участке, колол дрова, носил воду, топил печь.
Крутился юлой. Не дай бог, задымит печь: Марусенька и поленом огреть может. А то за ухват или кочергу возьмется — тогда только голову береги.
Удивительное дело: дома хозяином, мужем быть не захотел, а у «кулачки» в батраках два года вкалывал! Чего греха таить: и побои, и черная работа, и унижения — все выпадало на долю Леонида в доме Марии. Но зато избавился он от чувства ответственности и забот. А для иных людей это самое желанное: ни за кого и ни за что не отвечать, ни о чем не думать, жить без мыслей, как трава в чистом поле.
Но жизнь с покое никого не оставит. Не оставила она и Леонида, хоть и прятался он от нее, как таракан.
Пришла однажды повестка. Вызывали Леонида в суд.
Пошел. Вернулся мрачный. Присудили платить Ксении алименты на дочь, которая родилась в его отсутствие.
Это только подлило масла в огонь. Мария совсем перестала стесняться. Речи о чувствах уже и в помине не было.