— Они хотят быть смертными, потому что видят в этом больше жизни. Видишь ли, в бессмертии мгновения перестают быть ценными. Но каждый миг имеет значение — счастливый и тягостный. Каждый. Последний. Единственный. Только через них мы понимаем, что все это сто́ит.
Я проглатываю смех.
— Черт, он всегда был более красноречив, чем я.
Вижу, что она тоже старается не смеяться, и глажу ее красивые длинные волосы.
— Могу я сказать тебе то, что ты и так, наверняка, уже знаешь? — спрашиваю я.
— Валяй, — говорит она, глядя на меня.
— Я никогда не был хорош в том, чтобы говорить с тобой о своих чувствах.
Она приподнимает брови, словно соглашаясь с моим утверждением.
— Но можно я скажу тебе что-то, чего ты, скорее всего, не знаешь? — спрашиваю я.
— Хорошо, — шепчет она.
— Я люблю тебя всем сердцем. Даже когда сказал, что нет — даже когда произносил эти слова — я любил тебя.
Она делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает. Я наблюдаю за тем, как приподнимается и медленно опадает ее грудь.
— Эшли Уэскотт, не было дня, чтобы мое сердце не возвращалось бы к тебе.
Она улыбается, а я продолжаю:
— Не было дня, чтобы я не чувствовал запах твоих духов в воздухе. Не было дня, чтобы, увидев маленький белый «Шевроле», я не думал бы о тебе и не хотел бы догнать. Но, думаю, я просто боялся. Мне было страшно от мысли, что я предаю Оуэна. Я боялся, что ты все еще любишь его. Боялся, что ты никогда не полюбишь меня так, как любила его.
Я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями.
— Но дни тянулись, и все это действительно перестало иметь значение. Потому что в окружении всех страхов, преследовавших меня, я забыл об одном маленьком факте — я люблю тебя.
Я улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз.
— Я. Люблю. Тебя. И пусть я опоздал стать твоим первым, — продолжаю я, — но прямо сейчас я готов стать твоим последним.
Кончиками пальцев я нежно провожу по ее руке от плеча до запястья.
— Я считаю, ты должна знать об этом.
Она дарит мне понимающий взгляд, находит мою руку и крепко прижимает ее к своему сердцу.
— Я знаю это, — говорит она и прижимается щекой к моим джинсам. — Кажется, какая-то часть меня всегда знала об этом.
Я смеюсь.
— Тогда зачем мы потратили столько времени?
Она смотрит на меня и улыбается.
— Потому что мы всего лишь простые смертные, любимый.
Я заправляю еще одну прядь волос ей за ухо. А потом наступает тишина, которую нарушает только плач цикад в окружающих нас деревьях.
— Рэм? — ее голос тихий.
— Да?
— Думаю, я знаю кое-что еще о твоем брате.
Ее слова звучат почти как исповедь.
— Что? — спрашиваю я.
— Я думаю, он был влюблен в Кристен Сойер.
Я тут же перевожу взгляд на Эшли.
— Что? Откуда ты знаешь?
Она слегка пожимает плечами.
— Женская интуиция.
Я смотрю на ее розовые губы с чуть приподнятыми уголками.
— Когда я приехала сюда, — продолжает она, — то сложила все части вместе. Он упоминал ее однажды. И, помимо того, что он вообще ее упомянул, у него еще был такой взгляд, когда он произносил ее имя.
Я смотрю вдаль, прокручивая в голове ее слова. Понимаю, мы все немного подозревали это, но не думаю, что когда-то по-настоящему в это верил.
— Это просто еще одна причина того, — говорит она, — почему в глубине души я была уверена, что твой брат и я, никогда не станем чем-то большим, чем просто двумя людьми, которые некоторое время разделяли часть этой жизни.
Я нахожу ее прекрасные глаза и нежно кладу свою ладонь на ее руку.
— Наверное, я чего-то не понимаю. Он ведь мог быть с ней, если бы захотел.
Она качает головой на моих коленях.
— Нет, не мог.
— Что ты имеешь в виду?
— Кристен влюблена в Джека, — говорит она и добавляет: — Всегда была.
— Да, — говорю я в каком-то раздумье, с глубокомысленным видом закидывая голову назад. Я знал, что Джек ей нравится. Даже подозревал, что у Кристен что-то есть к нему, но, думаю, просто не понимал, насколько глубоко это зашло. Я снова опускаю голову. — И Оуэн знал об этом?
Она просто кивает.
— Вау, — говорю я, все еще изучая ее взглядом. — Так плохо, что Джек этого не знает.
Ее голос сразу переходит в мягкий смех.
— Я уверена, рано или поздно они поймут это.
— Да, — тоже смеясь, соглашаюсь я. — Уверен, что поймут.
Я медленно провожу пальцем вдоль ее руки. Просто не могу удержаться от прикосновений к ее мягкой и нежной коже, и уверен, что никогда не смогу.
— Рэм?
— Ммм?
— Грибная охота? — спрашивает она, вдруг посерьезнев. — Ты ведь ходил за грибами не только со своим отцом?
Сейчас я чувствую напряжение в груди.
— Нет, — признаюсь я, качая головой.
— Он был с тобой, не так ли?
Я киваю.
— Да.
— И это стало твоим любимым воспоминанием, потому что там вы втроем, да?
— Да, — подтверждаю я.
— Почему ты не упоминал о нем? — спрашивает она.
Я смотрю на небо — туда, где оно из синего становится розовым, — и обдумываю ее вопрос.
— Не знаю, — шепчу я. — Может быть, по той же причине, по которой он никогда не упоминал обо мне. Я скучал по нему … Я скучаю по нему.
Я смотрю на нее и замечаю взгляд, который говорит, что она понимает меня и, возможно, чувствует себя так же. В конце концов, ее взгляд тоже обращается к горизонту. Я следую за ним и вижу, как большое оранжевое солнце словно погружается в землю. И тут я кое о чем вспоминаю.
— Зачем ты оставляла открытки?
Она отворачивается так, что я больше не могу видеть ее лица. Но я слышу ее улыбку.
— Мы говорили о кругосветном путешествии, когда можно увидеть все самые красивые места. Говорили о том, что сделаем это когда-нибудь. Но пока это когда-нибудь не наступило, мы будем просто смотреть в это большое небо и притворяться, как два больших ребенка, что мы на пляже Фиджи или на какой-нибудь из Альпийских вершин.
Я позволяю ее словам затихнуть, прежде чем сам открываю рот:
— Мы по-прежнему говорим о моем брате, верно?
Она смеется.
— Он бывал романтичным … временами.
Я откидываюсь назад на спинку скамейки и опускаю руку на изгиб ее талии. На ней одна из моих старых футболок. Эшли буквально тонет в ней, но вряд ли смогла бы выглядеть прекраснее. Мы сидим в состоянии абсолютного покоя, загипнотизированные сонным гулом цикад, льющимся сквозь деревья и заполняющим наш слух.
— Рэм, почему они плачут?
Я смотрю на тени под кронами больших дубов перед нами и улыбаюсь.
— Потому что они хотят иметь то, что есть у нас, — говорю я.
Небольшая пауза. А потом раздается ее голос, звучащий игриво, но, в то же время, с намеком на серьезность.
— Я по-прежнему предпочла бы бессмертие.
Я смеюсь и сжимаю ее плечо, после чего она переворачивается и смотрит на меня. В ее глазах я почти вижу океан вокруг Фиджи с той самой открытки.
— Они хотят то, что есть у нас, — говорю я, пытаясь убедить ее в том, что ей и так известно. — Поэтому они плачут, — шепчу я.
Она поднимает руку и начинает вырисовывать кончиком пальца маленькие круги на моем предплечье. Она делает это так сладко и успокаивающе, что мне хочется удержать этот момент навсегда. Но потом ее пальцы неожиданно останавливаются.
— Рэм? — ее глаза смотрят прямо на меня. — Ты прав, — тихо говорит она, — на их месте я бы тоже завидовала нам.
Я улыбаюсь и притягиваю ее ближе к себе. Она смеется и морщит нос.
— Знаешь, детка, — говорю я, — уверен, что эта наша любовь досталась нам нелегко, — я целую ее сладкие мягкие губы. — И совсем не безболезненно, — шепчу я ей в ухо.
Она глубже зарывается в мои колени, а потом переворачивается и смотрит в закатное небо.
— Но оно того сто́ит, — говорит она в вечерний ветер. Я слышу улыбку в ее голосе. — Очень сто́ит, — шепчет она.
Глава 38