Отец ходил и слушал, потом после продолжительного приступа кашля процедил:
— В политике ты преуспел, а вот в науках слабоват.
Никак ему не угодить! Что ни делаю, все плохо.
— Дядя Марии там был?
— Не видел его.
— Ангел Даскалов?
— Нет… и его не видел.
— Хубен Тодоров?
— Нет.
— Да что я тебя спрашиваю… Ведь ото все алевшие стамболовские псы… — как бы про себя пробормотал отец и добавил: — Кто их знает, где они прячутся…
В голосе его слышались гнев и злоба.
Пока еще светло, мы, чтобы не тратить керосина, ужинаем на дворе… Это идея моей матери. Впрочем, так же делают и бабка Мерджанка, и Гиневы, и соседи-турки… "Денег не хватает, — постоянно жалуется мать. — Ни на что не хватает!"
На ужин у нас арбуз и хлеб. Маленький Владо ел с аппетитом. Но, наевшись, он, видимо, вспомнил о сегодняшнем происшествии. Я это понял по его недружелюбному взгляду, брошенному на меня. Тут вмешался отец:
— Ты куда это лазил? Посмотри, на что похож. Весь исцарапан! Мать балует вас. А вот я сам возьмусь…
Владко, не дожидаясь конца фразы, посмотрел на свои исцарапанные руки и предательски скривил рог:
— Мил ко меня столкнул!
— Как столкнул? — озадаченно посмотрел на меня отец.
— С дерева! Я залез…
— И ты начал по деревьям лазить? — удивился отец и поглядел на меня укоризненно. — Что это значит? Почему ты его столкнул?
Я смотрел на Владо с ненавистью: он торжествовал.
— Я его столкнул? Как бы не так! Зачем он лазает по деревьям, если не может удержаться? Я ему покажу!
На глаза у меня навернулись слезы. Я чувствовал себя виноватым, что не дал ему сорвать грушу, когда на других деревьях во дворе было полно груш. Но я был жаден до материнской ласки, до ее нежных слов и ревновал мать к Владко, которому она последние два года уделяла все свое внимание.
Вошла мама вместе с бабкой Мерджанкой. Увидя мои слезы, она испугалась и обняла меня. От этого я расстроился еще больше и так заревел, что даже пустил слюни. От стыда затих и только успел сказать:
— Я его проучу!
— Так, правильно! — вмешалась бабка Мерджанка. — Мальчик прав! Тот капризник, слова ему не скажи. Что он всюду таскается за братом? Куда Милко, туда и он. Ну где ему равняться с большими? — Она гладила мои выгоревшие на ветру волосы. — Я знаю, он мальчик добрый. Не плачь, Милко!
Я глядел на нее с любовью и благодарностью. В сущности, кто она мне? Совсем чужая. Обыкновенная соседка, такая же, как и другие наши соседи, но я любил ее за доброту, за ее улыбки, постоянную веселость и живость. Я часами слушал ее расказы о турках и о том, как появились казаки, как вошли в село, все на белых конях, в высоких шапках, с длинными пиками. А потом какие времена настали! Начали ругать русских, говорить против России. Ее старику дали пятнадцать левов пенсии — едва хватит на табак. А то, что он воевал за Болгарию, остался калекой, это не в счет…
Отец вышел. Он спал в гостиной один.
Буря миновала. Я приступил к своим повседневным обязанностям — носить воду из колодца. Наполнил все котлы, кувшины, ведра, кастрюли — собирались купать Асенчо. Потом, пока мать и бабка Мерджанка разговаривали, я, проходя мимо Владко, сильно щипнул его за руку. Он вскрикнул и расплакался, а я, пользуясь суматохой, скрылся в тени сада.
Мне так нравилось быть одному! Лежа в траве навзничь, я следил, как последние солнечные лучи освещают кусты роз. Сквозь ветви просвечивает синее небо, и на нем висят неподвижные белые облачка. Я лежу и мечтаю, будто бы уже стал большим, как Христоско Мерджанов, будто учусь в городе, одинокий и свободный, и могу делать все, что хочу.
В полусне я вздрогнул от далеких выстрелов. Открываю глаза, прислушиваюсь.
Стрельба не прекращается. Откуда она идет? Выстрелы в селе не редки. Сельский сторож Рустем стреляет по конокрадам или ночным бродягам, которые опустошают виноградники и бахчи.
Выстрелы участились, сперва далекие, неясные, приглушенные в ночной тишине, потом все более близкие и настойчивые. Они шли с нижнего конца села и приближались к нам. И так же, как барабан во время рамазана, казалось, гремит у самых наших окон, так и теперь — как будто стрельба шла во дворе и пули летали над крышей.
Дверь в гостиную отворилась, и вошел отец. В темноте его огромная фигура словно заполнила всю комнату. Он остановился у окна и прислушался.
— Что это? — вскочил я.
— Странно… — пробормотал он. — Не эти ли негодяи…
В окно заглядывали ветви деревьев, а за ними была полная тьма. Выстрелы продолжались.
— Дикая вещь… — лениво сказал отец и вернулся к себе.
Немного спустя хлопнула дверь — он вышел во двор. Стук его шагов по дорожке постепенно затих. Мать, измученная дневными хлопотами, спала глубоким сном. Я лежал, объятый страхом.
Беспорядочные выстрелы раздавались то в одном, то в другом конце села. Как будто каждый стрелял у своего дома.
Кто эти "негодяи", о которых говорил отец?
Он быстро вернулся и вошел в свою комнату.
Стрельба затихла и скоро прекратилась совсем. В моем воображении мелькали образы убитых людей. Я вспомнил берданку дяди Марина и его слова: "Пускай приходят…"
Мои мысли приняли другое направление, и я заснул.
Разбудил меня громкий стук в дверь. Я вскочил и побежал к отцу.
— Что там опять? — раздосадовано сказал он.
На дворе перед террасой стояли несколько человек с ружьями и среди них дядя Йонко, который вчера ходил с баклагой.
На пороге показался закутанный в одеяло отец и шутливо спросил Йонко:
— Что случилось, друг? Зачем это оружие?
Черные, как угли, глаза Йонко расширились, и он с усмешкой сказал:
— Ты извини за беспокойство, учитель… Мы ищем Марина Колева… Есть приказ арестовать его…
— Да ну? За что?
— Ночью, знаешь, его люди стреляли, ранили одного нашего парня. Был большой шум.
— Пусть так, но я-то какое имею отношение… — закашлял отец и сбросил с плеч одеяло.
— Дома его нет. Скрылся старый волк.
— Да! Человек опытный… — засмеялся отец.
— Ведь этот дом его? — спросил Йонко. — Мы рассудили, не здесь ли он спрятался.
— Ну, что ты говоришь… Ничего подобного, — сказал отец. — Можете проверить.
— Ты извини… — повторил дядя Йонко. — Понимаешь, для очистки совести. Эти бандиты с властью легко не расстаются. В Избеглии убиты два человека. В Конуше тоже…
Они обошли дом, заглянули в пустые комнаты, в чулан.
— Вот так, учитель, — промолвил дядя Йонко, выходя во двор, — пока над нами властвует немецкий князь, мира у нас не будет. Ведь он только о своей неметчине и думает.
Шестая глава
Трое убитых, семь раненых
Сентябрь во Фракии самый жаркий месяц.
В тот памятный день восходящее солнце сразу показало всю свою могучую силу. Оно словно вылезло из огромной печи и залило красной лавой поля, дороги, гумна, бахчи.
Я и Черныш спускались с Харманбаира. Для кирпичной мастерской не хватало воды, и работа остановилась. Засуха! Сушица и та пересохла, ее может теперь перейти вброд ребенок. Все родники и ручьи при последнем издыхании, по рисовым полям скачут лягушки, преследуемые аистами и цаплями. Только в самых глубоких колодцах еще держится свежая студеная вода.
Люди молчаливы, двигаются медленно, устало. Засуха их измучила, тяжелый полевой труд изнурителен. Потные пропыленные лица загорели до черноты.
Воздух насыщен серым пеплом, который трепещет в жарких лучах солнца. Все поле потонуло в дымке серебристой пыли, летящей с тысяч фракийских гумен. Далеко на юге сквозь марево едва просвечивают силуэты Родопских гор.
По дороге нас догнал отец Тодора, рослый, в широкополой соломенной шляпе, с остеном в руке. Нагруженная снопами телега едва тащилась. Два черных буйвола, пережевывая на ходу жвачку, медленно шагали, лениво мигая красными круглыми глазами.