— А у меня нет ни девушки, ни мотоцикла.
Он посмотрел в сторону седьмого отделения. Окна, завешенные изнутри белыми шторами, отражали небо и прятали тех, кто должен был сидеть в кресле до конца своей жизни. Все оставшиеся дни. Кроме праздников.
Одд знал порядки седьмого отделения. Со второй половины дня пятницы и до утра понедельника слабоумные лежали в кроватях. В конце недели в клинике не было персонала, который одевал больных. Некому было погрузить их в подъемное устройство и усадить в кресло. В итоге последних переговоров насчет рабочего времени между профсоюзом и государственными работодателями условия труда персонала больниц, слава богу, улучшились. Теперь с особой тщательностью стали следить за соблюдением рабочего времени. Каждая минута внесена в график и соответствующие диаграммы. Профсоюз одержал большую победу. Вне всякого сомнения. Настоящую победу. Применительно к рабочему времени персонала.
Но Одд знал также о плодах этой победы. Никто из математиков и инженеров страны равных возможностей не удосужился подсчитать пролежни у слабоумных больных, которые тоже следовало бы учесть в трудовом договоре. Те же старые песни. Расплачиваться всегда должен слабый.
— Ты здесь лечишься? — спросила она.
— А что, я похож на пациента? — Теперь настала его очередь улыбнуться. — Нет, я приехал сюда навестить отца. Он в седьмом отделении. В длительной терапии.
— Жаль. А что с ним?
— Он сидит в кресле и весь дрожит. И не может говорить. Это называют старческим маразмом.
— Ничего себе! — Она покачала головой.
— А ты что здесь делаешь в канун Иванова дня? — спросил Одд.
— Подрабатываю в летние каникулы. В третьем отделении.
— Ты учишься?
— Да, изучаю науку управления… в университете.
— Ты не похожа на бюрократа!
— Внешность обманчива, — улыбнулась она.
— А кто лежит в третьем отделении?
— Отделение юных наркоманов с психической неполноценностью, название красивое. А по существу это значит, что мы держим здесь ребят, которые так много кололись, что свихнулись.
Она вставила ключ в зажигание.
— Ты поедешь в город? — спросил Одд.
— Нет, у приятеля моей матери поблизости дача.
Одд сунул руки в карманы брюк.
— Трудно управлять мотоциклом? — спросил он.
— Нет, он меня слушается. Вовсе не трудно.
— Тысяча кубиков. Слишком жирно для девушки.
— Девушки разные бывают.
— Это как?
— Некоторым нравится большая скорость.
Она собрала волосы и натянула на голову шлем, ее лицо вновь осветилось беглой улыбкой.
Одд ковырнул носком ботинка землю. Сплюнул. Она повернула ключ зажигания. Тысячи кубиков заурчали в блестящих стальных цилиндрах. Она прибавила газу, мотор заработал сильнее.
— С чего это ты все спрашиваешь и спрашиваешь? — сказала она.
— Может, мне обидно, что ты сейчас влезешь на эту кофеварку и смоешься, — поспешил он с ответом.
Признание это повисло между ними словно бы на ничейной земле.
Мотор работал спокойно, надежно, как аппарат "сердце-легкие" в больнице. Прошла целая вечность. И еще одна вечность.
Из боязни взглянуть в глаза девушке он смотрел на втулку переднего колеса "Хонды".
— Почему тебе это обидно? — сказала она.
Она подняла сумку с травы. Она тоже избегала смотреть на него.
Он жалел, что у него вырвались эти слова: будто между ними пролегла трещина, которая разрасталась в пропасть. И, вообще, о чем, черт возьми, он думал? По какому праву он ей навязывался?
Одним фактом своего существования эта девушка, оседлавшая стального коня, доказывала право женщин на независимость. Она личность, за ней — сила. А он — кто? Дерьмовый рабочий на фабрике Розенгрена по производству сейфов. Набивщик диатомита. И ничего больше. Единственный сын бессловесного старика, человек, который кусками запихивал свою жизнь в огнеупорные двери и не мог найти для себя ничего лучшего.
Неожиданно она вскинула голову. Поймала его взгляд и улыбнулась.
Улыбка была неуверенной, но тем не менее теплой, как солнце после дождя. Она прижала к себе сумку.
— Ты умеешь сидеть сзади и держать сумку? — спросила она.
— Это единственное, что я умею. Я — лучший в Швеции специалист по этим делам: сидеть сзади на мотоцикле и держать сумки, — сказал он поспешно, словно боялся опоздать с ответом. Она посмотрела на него долгим взглядом. Затем рассмеялась. У него перехватило дыхание.
— Хочешь поехать со мной на дачу к приятелю моей матери?
— Хочу, — сказал он.
— А как же твой отец?
Она повернула рукоятку регулятора газа. "Хонда" взревела.
— Отец никуда не денется.
— О’кей. Делай как знаешь. Это твой отец, а не мой. Надень запасной шлем, он в сумке.
Одд еще раз взглянул на окна отделения длительной терапии и плюнул. На листке одуванчика появился след.
— Тогда поехали…
Он застегнул джинсовую куртку на шее, чтобы защититься от ветра. К черту пропахшие мочой кальсоны старика с больничным штампом на заднице!
— Не бойся, не покрасишься! — закричала она через плечо.
— Ты о чем?
Девушка повернула рукоятку газа почти до упора. Встречный ветер дул Одду в лицо. Машин было мало. Они поехали по шоссе на север.
— Держись за меня, иначе тебя сдует!
Он осторожно положил руки ей на бедра. Придвинулся ближе. Прижался грудью к ее спине. Она стала женщиной из плоти и крови. Они проезжали места, где было много лисичек, и жимолость цвела дважды в году. Проезжали мимо нарядных деревянных домиков, выкрашенных красным и белым цветом. Желтые поля рапса пахли медом. Озера улыбались среди зелени, а люпин окрашивал обочины во все цвета радуги.
Покрышки пели, соприкасаясь с горячим асфальтом.
Блюз-музыка тоже голубая, — подумал он. Самым красивым был голубой люпин.
Она прибавила газу, и "Хонда" помчалась подобно летучей лошадиной упряжке. Это была настоящая магия движения. Состояние, какое возникает только у посвященных, теперь снизошло на него. Он был королем шоссейных дорог и владел частью мира. Он был свободен.
— Меня зовут Одд… Одд Экман. А тебя? — закричал он ей в ухо, стараясь перекричать шум ветра и шум мотора. Она наклонила мотоцикл. Сверкающая мощная машина летела по изгибу дороги.
— Разве это так важно?
— Я обещал маме никогда не ездить на прогулку с незнакомыми женщинами!
— Тогда позвони ей и скажи, что маменькин сынок отправился в путешествие с Ирис.
— Она не отвечает по телефону!
— Она тоже не может говорить? — Ирис засмеялась.
— Не может. Она умерла.
— Извини.
— Ничего. Она умерла давно.
Они ехали по шоссе на север. Движение стало интенсивнее. Ирис, как слаломщица, лавировала в автомобильном потоке.
Блестящие от пота лица смотрели на Одда через окна автомобилей. Зимние лица, летящие в лето.
Розовый автомобиль проскочил в крайний ряд. Студебеккер пятидесятых годов, воплотивший в хром традиционно-американскую привычку пускать пыль в глаза. Он напомнил Одду картину Тулуз-Лотрека, висевшую на стене в комнате Рёена. На картине была изображена поблекшая проститутка, направлявшаяся на мужской ужин к богачам. И в студебеккере ехали одни мужчины. На водителе и двух пассажирах красовались кожаные шляпы техасского фасона. У двух молодых людей на заднем сиденье были бритые макушки с гребешком волос посередине, как у петуха. Третий был обрит наголо. Зеркальные стекла темных очков и свастики на куртках блестели на солнце. На черных кожаных спинах сверкали три ненавистные Одду буквы Б. С. С[2]. На антенне болтался лифчик. Над радиатором развевался искусно покрытый разноцветным лаком дракон, изрыгающий огонь. Марк Кнопфлер ревел в стереосистеме салона. Пассажиры американской машины хлестали крепкое вино. Все, кроме водителя в кожаной шляпе.
Бритоголовый поднялся на заднем сиденье и стал мочиться на дорогу. Он удовлетворенно заржал, когда моча забрызгала ветровые стекла следующих за ними машин. Из правого заднего кармана джинсов он вытащил специально сделанную цепь. Одд видел, как таким же оружием бритоголовые пользовались в драках с иммигрантами: острозаточенная велосипедная цепь с напаянными кусками свинца.
2
Начальные буквы трех шведских слов — лозунга "Сохраните Швецию шведской".