— Егор, неважно, что и от кого, а важно то, что ты начудил с этой, — он кивнул на фото. — Молись Богу, чтобы эта гадкая история не вышла за пределы моего кабинета. А то ведь могут и комсомольское собрание устроить, исключить, так сказать, из рядов, за поведение, недостойное будущего коммуниста. А там и из Союза композиторов могут коленом под зад дать, и радио с телевидением закрыть для Егора Мальцева. Будешь свои песни в стол писать. Я не говорю уже о том, какова будет реакция твоей супруги. По-дружески советую, — доверительно наклонился ко мне Ряшенцев и понизил голос, — ляг на дно, не рыпайся. Система еще и не таких, как ты, съедала.
Тут бы мне, оскорбленному в самых лучших чувствах, встать и гордо заявить:
— Ну, во-первых, со свечкой над нами никто не стоял, а во-вторых, думаю, это наше с Хелен личное дело, Николай Николаевич!
Но я не встал и не заявил, потому что Алексей Лозовой много чего повидал на своем веку, и прекрасно понимал, что система и с самом деле сожрет его и не поперхнется. И никакие шелепины не помогут. Тем более еще не факт, что Александр Николаевич не в курсе происшедшего. Может быть, именно с его подачи все и закрутилось? Или Фурцева постаралась подать ему все под таким соусом, что у него просто не оставалось другого выхода.
Из здания Федерации футбола я выходил с чувством, что жизнь кончена и самый лучший вариант — немедленно броситься с моста в Москва-реку. Осуществить сей необдуманный поступок мне помешал окрик:
— Эй, Егор, здорово! Ты тут какими судьбами?
Оборачиваюсь — опаньки, Вовка Козлов! Тот самый Пеле, который привел меня когда-то в спортшколу ЦДСА.
— Вовка! Здорово!
Обнимаемся, делимся новостями. Пеле в этом сезоне стал игроком московского 'Локомотива', как и в моей реальности. Похвалился, что недавно руководство железной дороги выделило ему автомобиль 'Москвич-408', вот только права не успел получить. Сейчас он направлялся в секретариат Федерации футбола СССР, подписать кое-какие бумаги.
— Ну а ты как? Со сборной улетаешь в Скандинавию?
Тут я малость притух. Подумалось — а смысл скрывать, что меня отчислили? Причем не за плохую игру или реальный косяк, а из-за мимолетного увлечения. Между тем рядом остановилась парочка зевак, которые явно меня узнали и теперь с любопытством прислушивались к нашему разговору.
— Слушай, пойдем посидим, тут одно местечко есть неподалеку. Время-то терпит?
— Время есть, сегодня днем была тренировка, уже освободился. Только спиртное не предлагай, режим.
— Да ты что, чай понимаю, не дурак.
Засели в одном тихом кафе под названием 'Лада', заняли дальний столик. Официант меня узнал, выразил свое глубочайшее почтение, потому и столик нам организовал, не забыв предложить карту меню. Выяснив, что последний раз прием пищи у друга был еще утром, организовал ему обед и ужин одновременно, сам ограничившись легким салатиком и отбивной с картофельным пюре. На запивку взяли запотевший графин брусничного морсу, хотя уж не знаю, откуда они завезли бруснику в начале июня. Скорее всего, в ход пошла замороженная, впрочем, на вкусе это не сказалось, пилось отлично.
По ходу дела рассказал об отлучении от сборной, и что на разборки ходил к самому Ряшенцеву. А вот о Хелен все же не стал говорить, посчитал, что ни к чему запускать в народ информацию о моем косяке.
— Так а за что же тебя из сборной-то турнули? — спросил Пеле, так и застыв с поднесенной ко рту вилкой, с зубьев которое свешивались гроздья квашеной капусты с прожилками так же тонко нашинкованной моркови.
— Видно, нашлось за что, хотя Ряшенцев вокруг да около ходит, толком сказать ничего не может. Думаю, кто-то из 'небожителей', - на секунду поднимаю глаза к потолку, — зуб на меня за что-то точит, а за что — только и остается гадать. Может быть, за то, что несогласованную песню на недавнем фестивале в Лужниках спели? Эх, да что теперь… Ты ешь, ешь, горячее стынет.
Сидевшие за соседним столиком немцы, не стеснявшиеся громко разговаривать на своем лающем наречии, все чаще посматривали в нашу сторону. Наконец один из них поднялся и бочком подошел к нам.
— Добрий вьечер! — поздоровался он на корявом русском. — Я есть вест дойче гешефтсман Ханс Вебер, моя есть собственный мануфактурен. Это есть мой партнер, — дежурные улыбки остальных немцев. — Здьесь заключить контракт с 'Трехгорный мануфактурен'… Это есть вам найн интерес, я думать. Ми вас узнать, ви есть известный фуссбальшпилер и шлагерзэнгер Ехор Мальсефф. Ми просить вас фото… э-э-э… цур эринерунг.
— На память что ли?
— Я, я, на памьять! — радостно оскалился немчура.
Ладно, не жалко. Надеюсь, этот Ханс не является тайным последователем фюрера или педофилом, сфотографировавшись с которым, я окажусь так скомпрометирован, что интрижка с Хелен покажется просто детской шалостью.
Посидели почти до 8 вечера, я широким жестом отверг притязания Вовки на оплату счета, заявив, что достаточно зарабатываю, чтобы угостить друга, да еще и оставить официанту хорошие чаевые. Сердечно распрощались, обменявшись напоследок телефонами, после чего я пешком отправился домой. Захотелось просто пройтись, хотя идти было не так уж и близко. А что, когда я последний раз вот так, не спеша, гулял по Москве? Уже и не вспомнить.
Вечер входил в силу, над столицей багровел закат, не иначе завтра сильный ветер, а то и вовсе дождь. Этим приметам я еще от бабки был обучен. А память невольно возвращала к разговору с Ряшенцевым. И к мысли, что смиряться с таким положением нельзя ни в коем случае. На карту поставлено многое, если не все. Кто знает, дотяну ли я до следующего чемпионата мира, случиться может все, что угодно. Тем более что в этом году сборная подобралась достаточно сильная, чтобы побороться за медали главного турнира четырехлетия.
Если это все интриги Фурцевой — можно ей открыть глаза на недостойное поведение дочери, рассказать о попытке суицида. Блин, плохо, что доказательств нет, кроме ножа с отпечатками пальцев. Тогда можно рискнуть подключить деятелей повыше рангом Екатерины Алексеевны. На прием к Шелепину хрен пробьешься, а вот Тикунов — вполне реальная кандидатура. Надеюсь, что Министр внутренних дел СССР не замешан во всех этих событиях? Где-то дома должен быть телефон его приемной, завтра же с утра позвоню.
Однако с визитом к Тикунову пришлось повременить.
— Вадим Степанович находится в рабочей командировке, на этой неделе его не будет. Позвоните на следующей, — предложили мне на том конце провода, прежде чем повесить трубку.
Нормально… Время-то уходит, чемпионат мира все ближе, сборная уже в Дании, завтра играют матч в Вайле со сборной полуострова Ютландия. Там еще несколько игр — и в Англию, бороться за 'Золотую Нику'.
А может, есть смысл пообщаться с кем-нибудь из нижестоящих заместителей? Например, с Захаровым. Мы с ним как-то сталкивались в кабинете Тикунова на почве сериала 'Следствие ведут ЗнаТоКи', но не более того. Но тогда он мне показался мужиком нормальным. Может, через него удастся связаться с Тикуновым?
Но и тут меня ждал облом. Оказалось, что Николай Степанович уехал в командировку вместе со своим непосредственным руководителем. Да что ж такое!
Кто следующий на очереди? Хм, не кинуться ли мне к Суслову? Он на данный момент как главный идеолог в отсутствие Спорткомитета СССР курирует и спорт тоже, как средство идеологической борьбы на международном уровне. Ну а культуру — само собой, Катя под ним ходит, что прикажет — то и сделает. Больше никого на горизонте не вырисовывалось. Действительно, оставался Суслов, который один раз уже прислушался к моим пожеланиям, и я не думаю, что он об этом после пожалел. Во всяком случае, после расклейки новых афиш билеты улетели в момент, а трансляция фестиваля на СССР и страны социалистического содружества побила все мыслимые и немыслимые рейтинги, как написала 'Комсомолка'. Хотя какие рейтинги в СССР… Наверное, сами придумали, но телеаудитория у фестиваля была огромная, тут можно и не сомневаться. Так что, неужто Суслов в этот раз не выручит?