Курбский благодарил Стефана за участие в нём и, устраняясь от светской молвы и пересудов, вопросов и сожалений, спешил в свой Ковель забыть свои огорчения. Но обстоятельства изменили его намерение; он услышал, что в числе новых Иоанновых жертв погиб и князь Воротынский. При вести о сём, Курбский, забыв неприязнь знаменитого мужа, почтил его горестными слезами и похвалою. «О, муж силы и света, исполненный разума и доблестей! — восклицал он. — Славна память твоя, не говорю в твоём неблагодарном отечестве, но и в чужих странах, и здесь, и везде, среди христиан и неверных! Имя твоё славно и пред Царём ангелов, венец твой — венец мученика! Воротынский послужил победами светлыми, непоколебимою верностью, и, полусожжённый, он умер на пути к темнице! Не скорби, Курбский, ты оправдан!» Так Курбский извинял себя в борьбе смутных чувств, но печально было это утешение. Жизнь и смерть Воротынского ещё более возвышали достоинства верности отечеству и бросали мрачную тень на дела Курбского.
Иоанн хвалился могуществом в Ливонии. Стремление унизить гордость его побудило Курбского советовать королю идти прямо к Полоцку, где Грозный не ждал нападения. Курбский хотел исторгнуть древнее наследие Рогвольда из-под руки Иоанна, и ещё раз облёкся в воинский доспех.
Король велел полкам двинуться к Полоцку. Курбский недалеко от Десны, где среди широкой реки возвышается огромный камень, омываемый волнами, видел иссечённый в камне четверосторонний крест с древнею надписью: «Вспоможи Господи раба своего Бориса, сына Генвилова». Эта надпись напомнила о благочестии знаменитого полоцкого князя, отец которого первый из литовских князей принял христианство, а мать была дочерью великого князя Тверского. Здесь-то некогда неслись суда с запасами для основания святых храмов и обителей полоцких. Путь между подводными камнями представлял опасности, и здесь-то князь Борис, с твёрдою верою в помощь Бога, вырезал на камне знамение спасения христианского и оставил вечную молитву о помощи Божией. Столетия, не изгладя надписи, покрыли только мхом изображение креста, вид его обратил мысли Курбского к его собственной участи. Для чего среди волнений жизни потерял он из виду знамение терпения Победителя смерти? Тогда бы остался он чист душою и ничто не удручило бы его совесть! В виду креста безбедно проплыли ладьи сына Генвилова мимо порогов Двины, и давно уже воздвигся храм, в котором вспоминалось в молитвах имя благочестивого князя полоцкого. Размышляя о том, Курбский сетовал на себя.
Русские воеводы мужественно готовились в Полоцке к отражению неприятелей, но с негодованием узнали, что Курбский предводительствует полками литовскими. Баторий со всех сторон обложил город, заградив все дороги. Русские воеводы защищались отчаянно, но упорство и смелость Батория не уступали их храбрости. Полоцк был взят, и знамёна Батория развевались над стенами, откуда за несколько лет перед тем московский орёл бросал молнии на берега Двины и Полоты.
Русские воеводы запёрлись в полоцкой соборной церкви и приготовились умереть. Король предложил им пощаду и почести, лишь бы они присоединились к нему; но истинно доблестные, они отвергли предложение и сказали, что готовы возвратиться к царю своему, что бы ни ждало их от Иоаннова гнева. Лучше смерть от законного государя, чем за измену почёт от чужого! Курбский при этом ответе почувствовал своё унижение, но при взгляде на полоцкий замок тотчас вспомнил, что здесь был Иоанн с торжеством победы, и преступная радость заблистала в глазах Курбского. Не победе Батория радовался он, а унижению гордости Иоанна.
Курбский вошёл в палату, где король-победитель принимал поздравления. Замойский, увидя его, указал на него польским полководцам.
— Вот путеводное светило Иоаннова счастия, оно померкло для него, но взошло для нас.
Курбский не благодарил за приветствие и краснел от негодования, слыша вокруг себя, как поляки в хвастливых рассказах старались унизить русских воинов, называя их малодушными беглецами.
Сам король заступился за русских.
— Я знаю их храбрость, — сказал он, — и для нас не было бы славы сражаться с малодушными. Благодарение мужеству и Богу, подателю силы, — продолжал Баторий, подойдя к Курбскому и потрепав его по плечу. — Князь, мы вытеснили отсюда полки Иоанна. Продолжает ли он переписку с тобой?
— Он писал ко мне, государь, по завоевании Вольмара.
— Не пропусти случая отвечать ему с полоцких стен, я беру на себя переслать письмо твоё.
Курбский воспользовался предложением и принялся с жаром за новое письмо к Иоанну.
Он писал:
«Если пророки плакали о Иерусалиме и о храме, с ним погибающем, то нам ли не плакать о разорении града Бога живого, твоей церкви телесной, омытой слезами покаяния? Чистая молитва, как благоуханное миро, восходила к престолу Господню, и царская душа, как голубица с крылами сребристыми, блистала благодатью Духа Святого. Такова была душа твоя, церковь телесная! Тогда все добрые последовали твоим крестоносным хоругвям. Но всегубитель привёл к тебе вместо сильных воителей гнусных ласкателей; вместо святых любителей правды мужей празднолюбцев и чревоугодников; вместо храброго воинства кровожадных опричников; вместо книг благодатных скоморохов с гудками; вместо блаженного Сильвестра и советников души твоей собираешь ты, как мы слышим, волхвов и чародеев для гадания о счастливых днях, подобно Саулу. Знаешь, что постигло его. Не щадил ты ни дев, ни младенцев, но о других, ужасных делах твоих, оставляю писать и, положив перст на уста, изумляюсь и плачу. Вспомни дни своей юности, когда блаженно ты царствовал. Любящий неправду ненавидит душу свою; плавающий в христианской крови — погибнет. Ты лежишь на одре злоболезненном, объятый летаргическим сном. Опомнись и восстань! Аминь».
В конце письма Курбский приписал:
«Мая 4. В Полоцке, городе короля нашего Стефана, после славной его победы под Соколом».
Баторий прочёл грамоту Курбского.
— Много тут правды, — сказал он, — но она не полюбится Иоанну.
— Горькое врачевство спасительней. Горечь услаждают одним младенцам.
— Ты и в письме говоришь о том. Я вспомнил, что Иоанн любит чтение. У меня нашлись для него любопытные книги! Это яркое изображение жизни его. Пусть увидит, как пишут о нём! Король показал Курбскому записки итальянца Гваньини.
— Гваньини, — как современник, — продолжал Баторий, — мог ещё писать по пристрастию, но Иоанн нашёл бы своё изображение и в речи Цицерона против Антония. Жаль, что не знает он латинского языка!
Курбский вызвался перевести ему эту речь и присоединил её к своему письму. Между тем Грозный просил перемирия, и король отправил к нему с гонцом письма Курбского и книгу Гваньини.
Иоанн на этот раз пренебрёг оскорбление; угостил посланного в шатре своём и в грамоте к Стефану, прося отложить военные действия, писал, что даст ответ на книгу, когда прочтёт её.
Между тем как польские воеводы, угощаемые королём, пировали в полоцком замке, Курбский отправился в знаменитый храм Спасский, близ города. За широким полем, орошаемым Полотою, воздвигнута была ещё в двенадцатом веке обитель Святого Спаса преподобною Евфросиниею, дочерью Юрия, князя полоцкого; деревья, веками взращённые, осеняли древний храм.
Курбский вошёл в тенистую церковь, великолепию которой некогда удивлялись. Стены её были украшены древнею греческой живописью, представлявшею лики святых угодников, окружённые сиянием. Курбский заметил несколько иезуитов, расположившихся в храме. Стефан Баторий, уважая учёных отцов, отдал им в дар и церковь, и землю, к ней принадлежащую. Горестно было Курбскому видеть это. Храм представлял ему великие воспоминания; в алтаре хранился драгоценно украшенный золотой крест, дарованный Спасской обители преподобною Евфросиниею; в нём хранились часть от животворящего древа Господня и другие дары святыни, принесённые ею из Иерусалима.
Четыре века уже лежал этот крест в святом храме с надписью: «Честное древо бесценно есть», и под великим заветом: «Да не изнесется из монастыря никогда же», а на преслушников налагалось заклятие.