Элеонора была дома. Она лежала в постели, обмотав шею теплым шарфом. Несколько мгновений глядела на него в растерянности, будто в комнату вошел чужой.
— Что случилось? — Максим остановился у кровати и с тревогой взглянул на ее побледневшее лицо. — Ты вызвала врача?
Элеонора хотела встать, но Максим ей помешал.
— Откуда взяться в Боуренах врачу? — спросила она с робкой улыбкой. — Это тебе не в Стэнкуце, где есть и опытные доктора, и современная больница. У нас один только фельдшер.
Максим успел многое рассказать ей о Стэнкуце и ее жителях. И еще вчера в разговоре по телефону сообщил ей, что собирается навестить родное село. Мало-помалу это село становилось близким и для нее; и это помогало ей все лучше понимать Максима со всем, чем он жил.
— Не подходи слишком близко, — предостерегла она его, — можешь заразиться. Я подхватила ангину.
— В такую жару?
— Вот именно. Попила родниковой воды. И струсила вдруг, испугалась, что помру и не успею тебя повидать. Глупости, конечно. Не сердись.
— Уж этим сегодня я сыт по горло, — улыбнулся вдруг Мога, столкновение с Кэлиману сразу отступило для него на второй план. Прочитав в глазах Элеоноры немой вопрос, он пожал плечами и коротко пояснил: — Поругался с первым секретарем. Расскажу об этом в другой раз, когда будешь здоровой. А до тех пор побуду с тобой.
— Ты собирался в Стэнкуцу.
— Стэнкуца подождет.
— Не думаю, что до этого дойдет. Не станешь же ты попусту затевать такую поездку. — В ее глазах светилась любовь. — С тоской шутки плохи, знаю по себе. А обо мне не беспокойся, теперь уже не умру.
Максим наклонился, поцеловал ее в глаза, щеки, его тяжелая ладонь скользнула по горячему лбу, по черным блестящим волосам и опустилась на подушку, тяжело о нее опершись.
— Поезжай, хорошо? После этой встречи я уже поправлюсь очень скоро. И к твоему возвращению буду совсем здорова! — тихо засмеялась Элеонора. — Знаешь что? — заговорила она о другом. — Вчера под вечер на строительстве винзавода пропала цистерна. Никто ничего не знает, ничего не видел, а цистерна исчезла, словно растаяла и испарилась от зноя. А Илья Прока возлагает ответственность на нас, винзавод-то на нашей территории.
— В милицию сообщили?
— Не успели. Хотела поехать в Пояну, да захворала. Как нарочно.
— Вот видишь? — сказал он словно с упреком. — Как могу я куда-нибудь уехать, если у тебя столько осложнений? Я должен быть рядом с тобой.
И снова хозяйка дома улыбнулась, положив горячую ладошку на его могучую руку.
— Поезжай! С этим уж справлюсь сама. Вот с этим, — она прижала руку к сердцу, — не знаю, как быть.
Оба умолкли, словно хотели услышать еще кого-то, кто ответил бы за них. За окном сгустилась темная ночь, подобная той, которую он проспал на кордоне у Штефана Войнику. Проснувшись и посмотрев в окно, он увидел тогда две желтые звезды. И вспомнил об аистах, круживших над Пояной в поисках гнездовья.
— Давай поделим наши беды пополам, — молвил наконец он, глядя ей прямо в глаза: что она на это скажет?
Элеонора села на постели, опустила ноги на пол. Цветастый длинный халат покрывал их почти до лодыжек. Набросила на колени и плед.
— Я не имею на это права, Максим, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Не имела его и раньше, но полюбила тебя с первого дня и не смогла совладать со своим чувством. Что мы можем сделать? Ничего! Ты скажешь, знаю, что можем пожениться.
— Скажу! — твердо прозвучал голос Моги.
Элеонора взяла его тяжелую руку и положила на свои колени. Охваченная сомнениями, без слов покачала головой. И он с ужасом понял вдруг, что, какие бы ни говорил слова, они ни к чему не приведут. Что-то в Элеоноре изменилось; внутренняя сила, дремавшая прежде в глубине ее души, проснулась вдруг, возобладав над чувствами, властно диктуя ей ее поступки.
— Ты должен ехать, Максим, — молвила она тихо, пытаясь улыбнуться. — То, что я избегала тебя, не было ни игрой, ни капризом. Поверь. Если бы ты не приехал сегодня, завтра я пришла бы сама к тебе — попросить оставить меня. Не знаю, насколько. Но мы не должны встречаться.
Ее слова звучали как приговор, не подлежащий обжалованию. Максим упорствовал, пытаясь найти этому хоть какое-нибудь объяснение, какой-либо смысл; но разум понять не мог, а сердце понимать не хотело. Мога тяжело выпрямился — истинный айсберг. Холодный взгляд, окаменевшие черты, повисшие вдоль туловища руки.
Значит, всепроникающий свет, озаривший их души, уже погас? На улице у машины, держась уже за дверцу, он постоял, вперив взор в освещенное окно, за которым колебалась тень Элеоноры. Максим ждал еще, может быть, она позовет, попросит вернуться и скажет, что все было минутой затмения — с кем такое не приключается?! И вот затмение прошло.
Но мрак внезапно сгустился — свет в окнах погас. Элеонора захотела еще раз на него взглянуть перед разлукой. Максим понял это по-другому: отныне ему не придется уже переступить ее порог.
Дорога неторопливо бежала к Пояне. В небе — к дождю — метались стаи черных туч, высвечиваемые мощными фарами из мрака на самом горизонте. Но еще мучительнее металось сердце Максима. Он вел машину, словно автопилот, запрограммированный на известное направление. Какая злая ворожея нагадала ему прожить жизнь без любви? Грехи какого предка было суждено искупить, прожив век одиноким в огромном мире? И вспомнились слова из старой песни: «Тяжко душеньке от скуки, да любви лютее муки…»
Глава десятая
В шесть утра старый динамик разбудил хозяина свежим, звенящим бодростью голосом. Динамику было мало дела до того, что хозяин задремал лишь к утру, что сон его, тревожимый перенесенным потрясением, то и дело прерывался. И Мога встал. На дворе был уже настоящий день, солнце поднималось над горизонтом, и первые лучи его, розовея, скользнули по пасмурному лицу Максима, словно пытались его приободрить: погляди, человече, вокруг, жизнь по-прежнему хороша! И в этом чистом свете горечь всего, что довелось пережить в Боуренах, воскресла в нем опять. Поэтому едва Ионикэ Бырсан позвонил в дверь, Мога поспешил на улицу. Если вчера он еще колебался, ехать ли в Стэнкуцу, теперь хотелось добраться до нее поскорее. Родное гнездо могло вернуть ему душевные силы, которые теперь были так нужны.
Прежде чем направиться к Стэнкуце, однако, следовало еще заскочить в Драгушаны, чтобы забрать Станчу, заехать за Анной Флоря, а потом — счастливого пути! Ибо что есть в этой жизни человек, если не вечный путник, от рождения и до кончины? По утренней прохладе не только мысли, машина тоже бежит быстрее, и, пока Мога опять вспомнил вчерашнюю встречу с Элеонорой, он оказался перед бело-розовыми воротами Станчу.
Мария, жена Виктора, как раз подметала двор. Увидев машину, заторопилась к ней с метлой в руке. Но узнала Могу и в растерянности остановилась в одном лишь шаге от ворот.
— С добрым утром, — приветствовал ее Мога. — Виктор уже готов?
Мария прислонила метлу к забору и вышла на улицу.
— Виктор уехал до зари. Взял нашу «Волгу» и только его и видели. Не сказал даже куда.
Голова Марии была непокрыта, среди черных волос заблудилось несколько белых нитей. Карие глаза вопросительно глядели на Могу.
— Вы собирались куда-то вместе?
— В Стэнкуцу. Я пригласил его побывать там со мной.
— Может, туда он и подался? С некоторых пор все где-то ездит, не говорит мне где. И сердится беспрестанно, все на него не угодишь.
— Жаль, что не дождался меня, — сказал Максим Мога. Она был в недоумении: что могло приключиться со Станчу? Почему не сообщил ему даже, куда собирается?
Еще один покинул, значит, его. Вчера — Кэлиману, поздним вечером — Элеонора. Теперь — и Виктор. Максим с огорчением двинулся дальше, оставив Марию с ее сомнениями.
Куда еще до света сорвался ее муж? Мария кончила мести, вымыла руки и пошла закрывать окна, открытые для проветривания. Так делала она каждое утро, заботясь о том, чтобы воздух в доме всегда был свежим, чтобы обстановка в нем не портилась. В каса маре она задержалась довольно долго. Каждый раз, когда на душе было неспокойно, когда она оставалась, как теперь, одна-одинешенька — дети — на учебе, муж — неведомо где, Мария приходила в эту комнату. Здесь она опять обретала — от молодости, от жизни, счастливо прожитой рядом с Виктором, — то тепло, которого теперь так не хватало ее душе.