— Да подождите, Федор Федорович, не спешите! Поедете со следующей, — взмолился Георгий Николаевич.
Сколько он хлопотал, сколько писал, что Радуль несомненно интереснейшее с исторической точки зрения место. Наконец-то явился археолог! С ним о стольком надо поговорить, посоветоваться, надо показать ему хотя бы Радульскую церковь. Хорошо бы устроить его беседу с ребятами. А он хочет поглядеть на камень бабушки Дуни и тут же исчезнуть.
— Нет-нет, я ни одного гостя не выпускаю без обеда. Через час обед, потом чай, — настаивала Настасья Петровна.
Георгий Николаевич заметил, что археолог чуть-чуть вздрогнул и облизнулся. Он понял, что тот голоден, и намотал это себе на ус.
Оба они направились к бабушке Дуне.
Федор Федорович смешно семенил маленькими шажками и говорил, что ему необходимо как можно быстрее вернуться на раскопки древнефинского городища. Там могут быть обнаружены уникальные предметы, а копают старшеклассники, народ легкомысленный… Вдруг он застыл перед домом Ильи Михайловича.
— А любопытная резьба! Напоминает боярский терем. Особенно крыльцо! — воскликнул он. — Русалки, сказочные звери, витой растительный орнамент. Чувствуется в этих завитых стеблях, в этом повороте головы сказочной птицы, что здешние резчики по дереву заимствовали рисунок с белокаменных рельефов[1] двенадцатого-тринадцатого столетий.
Георгий Николаевич начал было рассказывать о радульских плотниках-умельцах — Илье Михайловиче, его покойном брате Павле и их отце.
— Все это очень интересно, но мне дорога каждая секунда, — всплеснул ручками Федор Федорович. Он засеменил было дальше, но тут же застыл перед домом бабушки Дуни. Сложив свои узенькие ладошки, словно для молитвы и глядя на доску подзора под крышей, он воскликнул:
— Да знаете ли вы, что ни в одном музее нашей страны нет подобной доски с такой датой! Свыше полутораста лет доске!
Тут на крыльцо вышла бабушка Дуня. Она привыкла, что их односельчанин-писатель приводит к ней взрослых и ребят любоваться ее домом, ее знаменитой доской и всем тем, что находится внутри ее дома.
— Послушайте, гражданочка, продайте вашу доску нам во Владимир, любую цену дадим, только продайте, — с мольбой в голосе обратился Федор Федорович к бабушке Дуне. — Знаете, сколько посетителей ее увидят?
Старушка даже обиделась.
— А что мне ваши посетители? — заворчала она. — Я знаю, в городских залах пыль, духота али сырость, электричество день и ночь. Не видите вы, что ли, как изба моя над Клязьмой красуется? Тут на горке доску мою ветерок продувает, солнышко согревает, а крыша — от дождика защита. Мне за мое благолепие телку давали — я не променяла. А писатель своих гостей то и дело приводит… А вы говорите — продайте. Да изба моя останется без доски калека калекой.
— Безнадежное дело, — вставил Георгий Николаевич. Про себя он был очень доволен ответом бабушки Дуни.
— Когда-нибудь в следующий мой приезд попытаюсь уговорить эту скрягу, — шепнул ему Федор Федорович. — А сейчас для меня основное — не опоздать на электричку. Покажите мне наконец, где же тот белый камень!
Насчет скряги Георгий Николаевич не стал спорить. Он наступил на камень ногой и сказал:
— Вот он. — Потом обернулся к старушке и попросил ее: — Как бы нам на вашего льва посмотреть?
— Вы что же, каждый день мой порог переворачивать будете? — проворчала она, словно бы начиная сердиться.
— Да, хотел бы перевернуть, только сил у нас не хватит. — Георгий Николаевич обратился к Федору Федоровичу: — Мы ведь с вами вряд ли справимся? Вот тут недалеко школьники-туристы в палатках живут. Я их попрошу — они помогут. А сейчас пойдемте ко мне обедать. Пожалуйста, пойдемте, жена вас так приглашала. Пропустите электричку, поезжайте со следующей.
— Нет-нет, мне крайне необходимо ехать сейчас, — упрямо повторял Федор Федорович, облизывая губы и потирая живот. Как видно, в нем происходила борьба между археологическим долгом и желанием утолить голод. — Давайте попытаемся перевернуть вдвоем, вот и старушка поможет.
Но бабушка Дуня, ссылаясь на хворь под ложечкой, помогать решительно отказалась.
По счастью, в этот момент показался Илья Михайлович. Он подошел. Георгий Николаевич знаками объяснил ему, что надо делать. Радульский Илья Муромец опять потер ладонями, опять крякнул, нагнулся и разом перевернул камень.
Федор Федорович ахнул, тут же упал на колени и, забыв все на свете, точно сам закаменел; однако через минуту опомнился и, низко наклонившись над камнем, стал понемногу счищать ладошкой комья земли и при этом лихорадочно пыхтел. Он долго поочередно рассматривал все запутанные изгибы переплетающихся между собой львиных хвостов и языков, каждый каменный листик, каждый каменный цветок, потом вскочил, перестал пыхтеть, поглядел на Георгия Николаевича снизу вверх сквозь свои свирепой толщины очки и трагическим шепотом произнес:
— Настоящее белокаменное чудо!
— К какому времени вы относите камень? — спросил Георгий Николаевич.
— Боюсь сказать определенно, но полагаю, что это не последняя четверть двенадцатого века, а первая четверть тринадцатого, и тогда это потрясающее открытие, — сказал Федор Федорович. — Хочу показать фотографии другим специалистам, порыться в первоисточниках, в летописях.
Знаками он объяснил Илье Михайловичу, как поставить камень на ребро, как повернуть его наклонно, а сам, не боясь испачкать свою разлетайку, лег на траву на живот и несколько раз щелкнул фотоаппаратом.
![Тайна старого Радуля (с илл.) i_021.png](https://litlife.club/books/284235/read/images/i_021.png)
Георгий Николаевич написал старику записку с просьбой повторить свой рассказ о белых камнях. Тот начал, как всегда, не торопясь, с сознанием собственного достоинства. Рассказал о песчаной буре, обнажившей за кладбищем кучу отесанных белых камней, о том, как радуляне перевозили камни к своим крылечкам, рассказал и об этом камне, с изображением льва, и о другом камне, с изображением витязя, куда-то исчезнувшем.
Федор Федорович сперва все поглядывал на часы, явно нервничая, потом махнул рукой и стал слушать внимательно.
Георгий Николаевич очень обрадовался. Он понял, что, увидев белокаменное чудо, археолог забыл о раскопках под Владимиром и теперь останется до следующей электрички.
Когда старик кончил свое неторопливое повествование, Федор Федорович резко повернулся к Георгию Николаевичу и заговорил с жаром первооткрывателя:
— Доска подзора великолепна, а камень совершенно уникален! И старушка столько лет прятала такое чудо, а люди видели только изнанку белокаменной плиты. Обратите внимание, с каким тонким вкусом и мастерством, с какой буйной фантазией камнесечец выбирал долотом фон на плоскости камня и целиком заполнял его переплетающимися между собой змеевидными стеблями-хвостами и стеблями-языками.
Он еще раз сфотографировал камень несколько наискось, чтобы яснее выделялись тени. Могучий Илья Муромец осторожно положил плиту на место. И опять скрылась от людского взора красота белокаменная.
Федор Федорович сказал:
— А теперь пусть ваш знаменитый плотник поведет меня на то место, где лежали те белые камни.
— Не лучше ли сперва отобедать? Жена вас так хотела угостить, — продолжал искушать его Георгий Николаевич. — Пойдемте.
— Благодарю покорно. Должен признаться, я действительно с утра ничего не ел, — смущенно сказал археолог.
За обедом зашел разговор о происхождении села Радуль.
Федор Федорович сказал, что знает предание о витязе, поселившемся здесь с женой, и считает это предание не выдерживающим никакой исторической критики. Когда-то некий смышленый здешний житель задумался: откуда пошло название села? Вступили ему на ум слова — «радость», «радостный», он и сочинил эту красивую, поэтичную, но абсолютно недостоверную легенду.
— Как — недостоверную! — воскликнула Настасья Петровна и переглянулась с мужем.
1
В данном случае рельефом археолог называет высеченное на камне какое-либо изображение.