Глава 10
В этот день, как обычно пишут в книгах, ничто не предвещало беды. Занятия на режиссерских курсах ВГИКа подходили к концу, и я, поглядывая в окно на буйно цветущую майскую зелень, уже предвкушал скорую встречу с супругой и наследником, когда в аудитории появилась председатель месткома Вера Георгиевна Трушина - дама лет под сорок, с гофрированным сайгачьим носом и претензиями на образ интеллектуалки. Председатель месткома хрипловатым, прокуренным голосом сообщила, что сегодня после занятий состоится собрание, посвященное разбору дела слушателя режиссерских курсов Сергея Губернского. Явка обязательна. При этих словах у меня появилось очень нехорошее предчувствие, но деваться было некуда.
В назначенный час актовый зал был полон. Тут собрались преподаватели, мои коллеги - будущие режиссеры, начинающие актеры, операторы и еще десятки знакомых и незнакомых лиц. В их числе я с удивлением увидел Басилашвили, Караваева, Топалова, Ларису и еще несколько человек из нашей съемочной группы.
Они смотрели на меня с сочувствием, так же как и Рязанов, и мои коллеги по режиссерским курсам. В глазах большинства остальных присутствующих я заметил неподдельный интерес. Ну, примерно такой же, какой, по моему мнению, был у свободных и полноправных граждан Рима, собиравшихся в Колизее насладиться метаниями гладиатора по арене а затем поднять палец вверх или опустить его вниз... Самое паскудное, что гладиатором на этот раз, похоже, был именно я.
Кто-то мне на ходу шепнул:
- Щас будут разбирать твои художества на Кубе.
Вот тебе раз, и чего же они столько ждали? Почему не устроили судилище сразу по возвращении в столицу? Собирали, как принято говорить, доказательную базу? Ладно, поладим, что мне будут тут впаривать.
В президиуме помимо Веры Георгиевны разместились парторг Михаил Лазаревич Лозинский - невысокий, круглый, подвижный жизнелюб с хитрованистым взглядом, и секретарь комсомольской организации, которую, если ничего не путаю, звали Юля Трофименко. Это была накрашенная блондинистая девица несколько унылого вида, хотя, вероятно, мне так в тот момент просто казалось. Еще я приметил двух незнакомцев. Один - мажористого вида хлыщ лет под тридцать, в костюме с иголочки, то ли импортном, то ли качественного индпошива. Второй - рыжеватый, длинный и тощий как жердь тип прибалтообразной наружности. Даже не знаю, почему я так решил, просто было в нем что-то общее с артистами-прибалтами, игравшими в советском кино фашистов и западных шпионов. Как выяснилось, я не ошибся. Трушина представила его как референта МИДа Карла Яновича Брециса. Мажористый хлыщ оказался сотрудником отдела культуры ЦК ВЛКСМ Владленом Памфиловым.
После представления начался разбор дела слушателя режиссерских курсов ВГИКа Сергея Губернского, которого Трушина, ссылаясь на сведения, поступившие из весомых организаций - многозначительный взгляд в сторону Памфилова и Брециса, кивками подтвердившими ее слова - обвинила в целом букете грехов: позорящем нашу страну поведении за рубежом, пьяных дебошах, хулиганстве в присутствии кубинских товарищей и лично товарища Кастро, исполнении более чем сомнительных с политической точки зрения песен, пропагандирующих чуждые идеи и даже расизм...
Слушая все это, я тихо офигевал.
После выступления Трушиной Лозинский предложил заслушать свидетелей из числа съемочной группы. Первым выступил Басилашвили.
- Я много говорить не буду, - негромко, но так, что его все услышали, произнес народный артист РСФСР. - Скажу лишь, что во время плавания на Кубу и на самом острове во время съемок товарищ Губернский вел себя вполне прилично и профессионально, занимаясь в основном работой. Что же касается банкета по случаю окончания работы над сериалом, то тут я никаких безобразий не заметил, во всяком случае, пока сам находился на банкете. Впрочем, я там был недолго и вскоре ушел отдыхать, поэтому о том, что было дальше, ничего сказать не могу.
Честно говоря, я этого не ожидал, изначально настроившись на негатив когда Басилашвили дали слово. Практически вечный экранный подлец, будущий убежденный либерал - и такое объективное выступление. Может, есть еще шанс не испортиться в будущем?
Следом выступили Топалов и Караваев, которые меня также поддержали. Игорь Андреевич сказал, что после четырех с лишним месяцев напряженной работы в другой стране, в непривычном климате, людям хотелось отдохнуть и расслабиться, что вполне нормально. Ничего криминального в моем поведении он не заметил, ему доводилось бывать на подобных мероприятиях, где все кончалось мордобоем, да и исполненные мною песни по сравнению с матерными частушками, которые нередко исполняет подвыпивший народ на таких банкетах, выглядят достаточно невинно. Во всяком случае, лично он на фронте, да и в мирной жизни и не такое слышал.
Топалова поддержал Элизбар, заявивший в конце своего экспрессивного выступления, что в его родных краях различные радостные моменты жизни отмечают и более шумно.
Лариса, в свою очередь, сообщила, что в ее присутствии я вел себя вполне адекватно, а во время банкета, когда Фидель уехал и мужчины начали выпивать, ей, как и другим дамам, стало неинтересно, и она ушла в свой номер.
Эти выступления сказались на настроении аудитории. На меня народ смотрел уже с пониманием. Во взглядах так и читалось: ну выпил человек, с кем не бывает...
Затем слово предоставили мне. Выйдя к трибуне, я начал по пунктам опровергать обвинения.
- Да, выпили на радостях. А кто не пьет? Назови! Нет, я жду!
Эту фразу из еще неснятого фильма 'Покровские ворота' я произнес с надрывом, ни к кому конкретно не обращаясь ив то же время адресуя ее всем собравшимся. Многие улыбнулись, видно, фраза пришлась по вкусу.
- И никакого дебоша не было, и драку с музыкантами в кубинском ресторане я не устраивал, - продолжал я. - Гитару я действительно забрал, но вполне культурно, без всяких драк, да и остальные музыканты мне подыгрывали, когда я пел. И вообще, к тому времени товарищ Кастро и большинство кубинских товарищей уже уехали. И никаких таких чуждых идей в тех песнях я не пропагандировал. 'Куба рядом' - это песня о дружбе советского и кубинского народов! А в 'Убили негра' никакого расизма нет и никогда не было! Эта песня вообще за негров и против расистов! Ведь ни за что ни про что суки замочили!
- Так, вы за языком-то следите, товарищ Губернский! - подпрыгнула на своем месте Трушина под раздавшиеся из зала смешки. - Вы на собрании, в конце концов, а не на бандитской сходке! Это там подобные, с позволения сказать, песни и выражения уместны!
Чтобы понизить градус позитивного настроя в зале, в дело вступила тяжелая артиллерия в лице аппаратчика из ЦК ВЛКСМ. Памфилов толкнул речь, из которой явствовало, что мое поведение на банкете в глазах кубинских товарищей ничем не отличалось от поведения подвыпивших американских бандитов, которые вот так же расслаблялись на Кубе до революции.
- Что касается песен, то что это за намеки, товарищ Губернский? Вот, например, - он взял в руки листок, по которому начал читать. - 'Боже, как ты теперь далеко, Фидель!'. Напоминаю, Губернский пел это на Кубе, всего через несколько часов после встречи с товарищем Кастро! Как это понимать? Или это:
'А у нас облом, вечная зима
Небо в облаках, серые дома
О Фидель, Фидель, я схожу с ума...'
Вам жизнь в Советском Союзе не нравится и кажется серой вечной зимой, товарищ Губернский? Или вот этот куплет:
'Но я верю все ж, что наступит день
Кончится зима и придет апрель
И тогда еще мы покажем им всем, Фидель.
Расплеснется румба от Бреста до Магадана
Будет такая Куба, одна сплошная Гавана...'
Это как понимать, товарищ Губернский? Что вы хотели этим сказать?! ЧТО вы покажете, и кому это ИМ?!!
Пунцовый Памфилов выдохнул, и одним глотком ополовинил граненый стакан воды.
- Ну а песня про негра вообще ни в какие ворота не лезет, товарищи! Судите сами: