— В России всегда ценилось мужество. Думаете, легко ему было бросить в лицо Екатерине:
«Ода на рабство» металлом прозвенела в немолодом ее голосе, и, хотя б даже из школьных учебников мы знаем, что «наивно полагал Капнист, будто Екатерина II может улучшить положение крестьян», эта наивная вера звенела гражданским колоколом.
И через полчаса, глядя в глаза рабочих ребят, собравшихся в клубе Ильича, я понял, как не безразличны им строки поэта, прозвучавшие тогда над отходящей ко сну, притихшей Красной Пресней. Она не забыла 1905-й, и, может быть, в суровости бронзы, запечатлевшей бессмертных солдат рабочих баррикад, скульптор запечатлел реальные черты деда кого-либо из пареньков, слушавших сейчас Марию Ростиславовну.
Не просто и не скоро возводилось здание свободы. И в фундаменте его есть камни, положенные рукой Капниста.
Люди этого не забыли.
Видимо обдумывая что-то, дня через два Мария Ростиславовна сердито заметила:
— А Виссарион Григорьевич все же во многом был к Василию Васильевичу не прав. Слишком суров…
— Кто? — не понял я.
— Виссарион Григорьевич Белинский. — Она размышляла так, словно на дворе стоял ноябрь не 1973, а 1834 года, и речь шла не о людях, ушедших от нас более ста лет назад, а о критиках-современниках, к которым можно зайти в редакцию, выразить свое неудовольствие или запросто поспорить по телефону, обговорив на другой день время для более обстоятельного разговора.
К такой манере обращения с великими тенями привыкнуть нелегко. Но чем больше узнаешь Марию Ростиславовну, тем более понимаешь, что прошлое для нее столь же реально, как и сегодняшнее, и она одинаково спокойно и обстоятельно обсуждает и свою последнюю актерскую работу в фильме «Руслан и Людмила», и правомерность «реприманда», «учиненного» ее прапрадедушкой в славной баталии при Гросс-Егерсдорфе. О прадеде-декабристе повествует в тонах нежных и озабоченных, словно Мария Ростиславовна собирается сейчас махнуть во Внуково, взять билет на Ту-114 и вместе с графиней Волконской слетать на недельку-другую в Сибирь, прихватив («он так непрактичен, дитя, совсем дитя!») на проспекте Калинина апельсинов для любимого дедушки.
Что же тут удивительного, что и Виссарион Григорьевич Белинский в чем-то сплоховал перед Марией Ростиславовной. Впрочем, ворчала она по поводу него весьма дружелюбно.
— Вы имеете в виду «Литературные мечтания»?
— Конечно!
— Да, право, стоит ли из-за этого волноваться, Мария Ростиславовна!
— То есть как это — стоит ли?! Вы же помните, что сказал Виссарион Григорьевич о Капнисте. Мол, поблек бы на «фоне Пушкина»!
— Так все уже «образовалось». Увлекся Белинский. Вообще в этой статье говорил, что сатира и комедия — не искусство. Сам себя поправил всем последующим творчеством.
— Но Капнист!..
— Вы слишком строги к Белинскому, Мария Ростиславовна. Все же он в «Литературных мечтаниях» впервые громко заявил об отношении литературы к обществу, о том, что литература должна служить высоким гражданским идеалам. Что она — не праздное времяпрепровождение…
— Мне от этого не легче!
Она так и сказала: «мне», как будто Белинский не далее как вчера обидел мою добрую знакомую.
Я понял: нужно «выводить» спор из тупика методами дипломатическими:
— Ничего особенного не случилось, Мария Ростиславовна. Вот вы приехали в Москву для чего? Вместе с Россией праздновать юбилей Капниста. Все стало на свои места. А Белинский… Тогда от него многим досталось: и Карамзину, и Сумарокову, и Тредиаковскому… Простим ему это, Мария Ростиславовна!..
— Ладно, простим! — великодушно согласилась она.
Я-то отлично знал, что моя знакомая по натуре — человек добрейший. Да и кто из нас в чем-то не главном не ошибался в жизни! В конце концов Белинский-то у нас один! Стоило ли сердиться на него по пустякам!..
Сто сорок лет минуло с той поры, когда читающая Россия была потрясена смелостью, с которой 23-летний Белинский (тогда еще это имя мало что кому говорило) дерзновенно посягнул в «Литературных мечтаниях» на общепризнанные авторитеты.
А сердце Марии Ростиславовны все еще не остыло…
Да, мы привыкли, что о «Литературных мечтаниях» В. Г. Белинского славные ученые мужи размышляют в солидных научных трактатах, неторопливо взвешивая все «за» и «против» в этом страстном полемическом вызове молодого «неистового Виссариона» официозной критике. Или читали об этой программной статье в предисловиях и послесловиях, уже тронутых холодком небезликого времени. Да и зачем горячиться — страсти давно улеглись, и история все «разложила» по рангам и полочкам: где стоять Пушкину и Державину, чем потомство признательно Ломоносову и Капнисту.
А мы стояли с Марией Ростиславовной на шумном московском перекрестке, размахивали руками и комментировали «Литературные мечтания» столь бурно, словно речь шла не о строках, появившихся в еженедельнике «Молва» в сентябре 1834 года, а о нашумевшей статье в журнале, только что купленном в газетном киоске.
Сразу после нового, 1975 года на телеэкраны в дни школьных каникул вышел поставленный по сценарию Анатолия Рыбакова трехсерийный фильм «Бронзовая птица».
Трудной для актрисы была эта роль — роль почти без текста. «Играли» ее лицо, манера поведения, жесты, мимика. И все же нашла Капнист те единственно нужные краски, которые заставили зрителя поверить в правду образа.
Сыграть «саму себя»? Но разве «графиня» — моя добрая, прекрасная Мария Ростиславовна. Роль — еще одна творческая победа замечательной русской актрисы.
В нужный момент не все сразу приходит на память. Но, перечитывая позднее томик Белинского, я не смог отказать себе в удовольствии выписать несколько строк и послать их Марии Ростиславовне: «Ябеда» принадлежит к исторически важным явлениям русской литературы как смелое и решительное нападение сатиры на крючкотворство, ябеды и лихоимство, так страшно терзавшие общество того времени…» И далее:
«Это произведение было благородным порывом негодования против одной из возмутительных сторон действительности, и за это долго пользовалось оно огромною славою…»
«Мария Ростиславовна, — сделал я приписку, — дорогая Мария Ростиславовна! Вспомните Смоленскую площадь. Ей-богу, на Виссариона Григорьевича ворчать не стоит…»
3. У ВДОВЫ КОЛЧАКА, ИЛИ КАК АВТОР ПОЛУЧАЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, ЧТО ОН НА ВЕРНОМ ПУТИ
В те дни юбилейных торжеств Мария Ростиславовна и сдержала свое обещание — познакомить меня с вдовой Колчака.
Анна Васильевна Тимирева, по причинам понятным и объяснимым, долго не шла на эту встречу.
Но характера у Капнист хватало, и Анна Васильевна наконец сдалась.
— Сегодня ровно в четыре, — сообщила мне по телефону Мария Ростиславовна. — И не опаздывайте. Анна Васильевна — человек пунктуальный…
Я приехал за час до назначенного срока, так еще и не веря в реальность предполагаемой встречи. Нашел на Плющихе мрачный старый дом с рифленым сводом арки, зашел во двор, где ребята играли в снежки… Но вот из стремительно подлетевшего такси выскочила улыбающаяся Мария Ростиславовна.
Входим в прихожую, до потолка заваленную книгами. Они везде — на полках, тумбочках, этажерках, стеллажах.
Через проем двери вижу сидящую за столом седую невысокую женщину. Близорукие, сухие глаза.
— Скажите откровенно, для какой цели вы беседуете со мной? Что вас интересует? Вы же прекрасно понимаете, что мои оценки будут носить и носят понятный личностный характер.