2. «ТОЛЬКО ЧУТОЧКУ ПРИЩУРЬ ГЛАЗА…»
Квартира в старом арбатском доме. Трудно, невозможно было себе представить, что когда-то именно здесь прощался Пушкин с холостяцкой своей жизнью, собрав на «мальчишник» немногих друзей — Дениса Давыдова, Языкова, Баратынского, Нащокина, Вяземского, Льва Сергеевича Пушкина да еще человек пять.
Что сюда после венчания в церкви Большого Вознесения, которая и ныне стоит неподалеку — у Никитских ворот, привез он 18 февраля юную Натали, а потом жил в этих стенах с женой с февраля по май того же 1831 года. Что через три дня здесь начертана записка поэту Плетневу:
«Я женат — и счастлив, одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».
Да и вся эта история началась в получасе ходьбы от этого дома — на Тверском бульваре, 14, когда в декабре 1828 года на бале у танцмейстера Иогеля в доме Кологривова рухнуло, задохнувшись от восторга, сердце поэта, увидевшего шестнадцатилетнюю Наталью Николаевну Гончарову:
«Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение…»
Впервые, когда я приехал в Москву, показал мне этот дом Ярослав Васильевич Смеляков. Тогда мы оказались на Арбате в связи с совсем другими обстоятельствами: я расспрашивал поэта об истории создания «Строгой любви», поэмы, молодость героев которой прошла по этим тихим переулкам.
Вероятно, у Смелякова был какой-то свой тайный счет и к этому дому, и к некоторым из давних его обитателей, потому что, кивнув головой в сторону мемориальной доски, он — настроение резко переменилось — начал что-то раздраженно бурчать насчет «этой Натали», и вид у Ярослава Васильевича был таким, словно его только что незаслуженно и горько обидели…
Свой «счет» к Натали Гончаровой у Смелякова действительно был. И как у поэта и человека обнаженно-искреннего, эти чувства рано или поздно не могли не выплеснуться в строки стихов.
В один из дней 1958 года в нашей литературной жизни началось легкое смятение. Ярослав Смеляков вызвал на суд… Наталью Николаевну Пушкину.
И как вызвал!
Казалось, стихотворение написано во времена Пушкина. Словно всего год какой-нибудь прошел с того вьюжного и страшного дня на Черной речке, и боль не успела остыть, и сердце не смягчилось временем, не привыкло прощать, не признавало полутонов в чувствах.
Стихи — как перчатка, брошенная в лицо. Не давно ушедшей из жизни женщине. Современнице.
У таланта Смелякова есть волшебное свойство распахивать двери в историю так, что чувствуешь и нежаркий пламень свечей, и шорох бальных платьев во дворце императора, и колючий холод поземки, заметающей на Неве тела декабристов.
А здесь — ослепительный эмоциональный взрыв так высветил далекую трагедию, что — мороз по коже, настолько осязаем и виден адресат этого стихотворного послания.
Реакция поэтической, да и не только поэтической, общественности была довольно бурной.
Видимо, непонятное самому ему настроение рождалось в душе. Пришла своего рода смятенность. Наступил тот «разлад чувств», который требует немедленного выхода.
Как художник, Ярослав Васильевич смутно чувствовал, что где-то, возможно, в его стихотворении есть ноты, для него самого трудно сочетаемые с образом Гончаровой. Такое в поэзии случается. Тогда и появились вторые стихи — «Извинение перед Натали»:
Есть в этом послании и другие строки:
Да полно-те — дал ли Смеляков Наталье Николаевне «отпущение грехов»?! — спрашивал сам себя читатель. Ведь за просьбой — «…я Вас теперь прошу покорно ничуть злопамятной не быть и тот стишок, как отблеск черный, средь развлечений позабыть», — вслед за этим следует беспощадное:
Нет, сердце Смелякова не простило… не могло простить…
Сердце неподвластно законам логики.
3. РАЗОБЛАЧЕННАЯ ЛЕГЕНДА. «ГОСПОЖА ПУШКИНА» ИЛИ «МАДАМ ЛАНСКАЯ»?
Легенда родилась еще до того, как прозвучал роковой выстрел на Черной речке.
Ее усиленно муссировали в свете такие, как Д. Ф. Фикельман, мнение которой в дворцовых кругах кое-что значило:
«…Мадам Пушкина, жена поэта, появилась впервые в свете; она прекрасна, в ее существе есть что-то поэтическое… Муж говорит, что она умна…» «Это образ такой, перед которым можно оставаться часами, как перед совершенным произведением создателя. У нее мало ума и даже, кажется, мало воображения».
Вот и другое свидетельство:
«Она (Наталья Николаевна. — А. Е.), со своей стороны, ведет себя не слишком прямодушно: в присутствии мужа не кланяется Дантесу и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство — притупленные глазки, рассеянность в разговоре, замешательство, а он немедленно усаживается против нее, бросает на нее долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью».