- Твой брат хохотал и требовал, чтобы я пошел к нему в рабство! Напоминал, что его слуги когда-то швыряли в меня на пирах косточками от маслин и привязывали к ладоням сандалии, чтобы я тер ими себе лицо, когда просыпался.
Он сказал, что имеет после всего этого надо мной полное право господина. Но, хвала богам, я знаю верное средство, как отвратить от себя этот сон!
За завтраком Клавдий слово в слово повторил разодетым в белоснежные тоги и пурпурные плащи вольноотпущенникам то, что говорил жене и спросил, кто из них желает разделить с ним компанию на Бычий рынок.
Надменные, важные, разговаривавшие со слугами не иначе, как движением головы, эллины встревожено переглянулись.
- Но, цезарь! - поправив висевшую на боку шпагу, осторожно заметил Нарцисс. - Я бы не советовал тебе выходить сегодня из дворца. На улице дождь. Клянусь богами, нынешняя мягкая зима даже здорового человека может сделать инвалидом!
- К тому же, этот сон цезаря мне видится не таким опасным, не так ли, Каллист? - торопливо добавил Паллант.
Каллист, обменявшись быстрым взглядом с Паллантом, через силу усмехнулся и кивнул:
- Конечно! Даже наоборот! Этот твой сон к удаче! К неслыханной удаче!
- Очевидно, ты так же блестяще закончишь свою очередную книгу по истории Карфагена, как и предыдущую! - подхватил Полибий, Клавдий благодарно кивнул ему и вопросительно посмотрел на Луция Вителлия, заметно состарившегося за эти годы:
- А что посоветуешь мне ты?
Сенатор знал причину беспокойства вольноотпущенников. В городе назревал бунт. Хлеба оставалось всего на пятнадцать дней, а тот, что выдавали римлянам, годился разве что на пищу скоту. Это тщательно скрывалось от Цезаря. Спроси он, почему государство доведено до такого состояния, и многое стало бы ему ясным.
Например, на какие средства разбил на Эсквилинском холме сады, поражавшие всех своей роскошью, Паллант. Откуда на столах вольноотпущенников сосуды, на выделку которых шел весь доход с серебряных рудников. Почему в их банях находится множество бесценных статуй и колонн, а по рядам ступенек струятся бесчисленные водяные потоки. Да и что говорить, если стоимость одного зеркала, перед которым наряжаются их дочери, превышает ту сумму, которую в прежние времена получали дочери заслуженных римских мужей в приданное от государства?!
- Луций! - напомнил Вителлию о своем вопросе Клавдий, - Что молчишь?!
Сенатор виновато улыбнулся и старчески пошамкал губами. С каким удовольствием он открыл бы глаза Цезарю на истинного Нарцисса! Нет, не того, который приписал себе всю заслугу в осушении Фуцинского озера. А того, что нагрел на этом руки, совершенно не заботясь, что через десяток-другой лет канал придет в негодность. На Каллиста, который приказал казнить своего бывшего господина. На Гарпократа, разъезжающего по Риму в пышных носилках и дающего, словно сенатор, всенародные зрелища. На всех этих эллинов, торгующих гражданскими правами, должностями, и местами наместников провинций, освобождающих от смертных приговоров за деньги виновных и, наоборот, казнящих ни в чем не повинных людей...
Но тот же Нарцисс носил шпагу, которую не имел права носить даже проконсул!
Паллант был облечен знаками преторского достоинства. Его брат Феликс, будучи начальником когорт и конных отрядов в Иудее, поочередно стал супругом трех цариц. Полибий и вовсе одним движением головы мог решить его судьбу. И Вителлин, раздираемый противоречивыми чувствами, не желая предать цезаря и не смея возразить вольноотпущенникам, золотые статуи которых он установил в своем дворце рядом со скульптурами богов, смиренно сказал:
- Конечно, величайший, тебе не стоит выходить на форум в такую погоду. Но, если все-таки пойдешь, я тоже отправлюсь с тобой...
- А вы, друзья мои? - снова обратился к эллинам император.
- Да-да! - с нарочитой готовностью воскликнул Нарцисс. - Мы как всегда, с тобой!
А пока, не дожидаясь окончания завтрака, разреши нам удалиться, чтобы подыскать подходящую одежду!
Выйдя в коридор, он ухватил за локоть Палланта:
- Надо немедленно стянуть вокруг Бычьего рынка все когорты преторианцев!
- Не успеем! - покачал головой бледный вольноотпущенник. - Сегодня, как назло – малый прием, и уже через час мы должны быть на форуме.
- Может, попробовать затянуть прием? - предложил Каллист.
- Чтобы дать посетителям удобную возможность излить свою душу Цезарю? – криво усмехнулся Нарцисс. - Паллант, ну-ка изреки на латыни, что будет с нами после этого?
- Примерно то же, что и с Троей после ее взятия нашими предками!
- Странная поговорка! - удивился Нарцисс. - Я, вроде бы, никогда не слышал ее от римлян.
- Еще бы! - презрительно поджал губы Паллант. – Ведь я теперь пользуюсь только своими выражениями!
Проклиная судьбу, что явилась в облике Калигулы в эту ночь императору, вольноотпущенники принялись рассылать своих слуг за агентами и сыщиками, слабо надеясь, что они сумеют удержать разъяренную толпу до того времени, как к Бычьему рынку подоспеют преторианцы.
Тем временем ни о чем не подозревающий Клавдий закончил завтрак и, пройдя в залу, начал прием. Рядом с ним на помосте в окружении знатных матрон сидела Агриппина Младшая. Тут же находился и пятнадцатилетний Нерон - ее сын от первого брака, которого она приобщала к государственным делам. Клавдий, по ее настоянию, усыновил Нерона и сделал опекуном своего родного сына Британника.
Тит Флавий Веспасиан! - объявил имя первого посетителя номенклатор, и в залу вошел заметно поседевший полководец. Багровый от унижения, которому его подвергли, тщательно обыскивая в коридоре, слуги, этот бесстрашный участник тридцати крупных сражений в Британии, где он покорил два сильных племени и двадцать селений, тем не менее, улыбался.
Так стал называть своего сына Германика после победы над Британией император.
- С чего это ты такой веселый? - нахмурился Клавдий. - Или считаешь, что должность консула, в которую ты вступаешь, принесет тебе одни радости?
- Так ведь сын у меня родился! - пожал плечами Веспасиан.
В голове Клавдия промелькнуло что-то давно позабытое...
- Сын? - переспросил он. - И как же ты назвал его?
- Очень просто, цезарь - Домицианом! - четко ответил полководец, с опаской покосившись на Агриппину. У него были все основания опасаться этой женщины, хотя вся его вина перед ней заключалась в том, что он был когда-то ставленником Нарцисса. Когда решался вопрос о новой жене императора, Нарцисс был категорически против Агриппины: утверждая, что эта женщина будет для Рима опаснее сотни Мессалин вместе взятых. Так оно и получилось. С первого дня Агриппина набросила на Клавдия невидимую узду и держала ее так крепко, словно она находилась в мужской руке. На людях, как и сейчас, на приеме, она выглядела суровой. И дома, по словам Нарцисса, не допускала ни малейших отступлений от строгого семейного уклада, если это не способствовало укреплению ее власти. Свою же непомерную страсть к золоту она оправдывала желанием скопить средства для нужд государства.
Нарцисс, словно прочитав мысли полководца и опасаясь, как бы тот по своей простоте не сказал чего лишнего, о нужде римского народа, дал знак привратнику вызвать следующего посетителя.
Но Клавдий, все еще находясь под властью воспоминаний, остановил номенклатора.
- Значит, Домицианом - от нашего слова «укрощенный»? - уточнил он. - А как поживает твой первенец?
- Тит? - еще шире улыбнулся Веспасиан. - О! Это уже почти мужчина! А твой?
Клавдий перехватил гневный взгляд Агриппины, которая зеленела при одном упоминании о Британике, и махнул рукой номенклатору.
Сенаторы, среди которых оказался сын Пизона - Гней, приятный, чрезвычайно любезный в общении молодой человек, чем-то неуловимо похожий на своего отца, гонцы из провинций и послы прошли перед императором в течение получаса. После этого он, по обыкновению не глядя, подписал заранее подготовленные вольноотпущенниками указы.