— Черт побери! Мой это дом, или ваш, бездельники? Кто это еще?
— Капуцин! Капуцин! — раздалось несколько голосов сразу.
— Ого! — воскликнул он прежде, чем я успел что-либо сказать. — Принесите-ка огня!
Две или три женщины с обнаженными руками вышли на шум из кухни, принесли свечи и, подняв их над головами, смотрели на меня с любопытством.
— Ого! — промолвил опять гигант. — Так вы словили капуцина?
— Неужели я похож на капуцина? — сердито закричал я, расталкивая толпящихся. — Так вот как у вас принимают постояльцев! Не сошел ли с ума ваш город?
— Так вы не капуцин? — спросил гигант, озадаченный, как видно, моей смелостью.
— Я уже сказал вам. Разве монахи ездят в ботфортах со шпорами?
— Покажите ваши бумаги, — громко проговорил он. — Ваши бумаги! Знайте, что я здесь не только трактирщик, но и старшина, и держу не только гостиницу, но и тюрьму, — продолжал он, надувая щеки. — Ваши бумаги!
— Предъявлять бумаги здесь, пред вашими товарищами? — презрительно спросил я.
— Это хорошие граждане.
Я боялся, что должность, занимаемая мной в комитете, не произведет того эффекта, на который я рассчитывал. Но выбора у меня не было и, стало быть, всякие опасения были бесполезны. Постояв минуту в нерешительности, я достал свои бумаги и протянул их старшине. Пробежав их, тот вообразил, что я ехал по казенной надобности, и рассыпался в извинениях, объявив толпе, что они ошиблись.
Мне показалось очень странным, что толпа не была смущена такой ошибкой. Напротив, все спешили поздравить меня с освобождением и добродушно хлопали меня по плечу. Некоторые отправились посмотреть, где моя лошадь, и распорядиться насчет меня. Остальные мало-помалу разошлись, оставив меня в полном убеждении, что с таким же добродушием они готовы были повесить на ближайшем фонаре.
Когда подле осталось человека три-четыре, я спросил трактирщика, за кого они меня приняли.
— За переодетого монаха, господин виконт, — отвечал он. — Это преопасный человек. Ехал с двумя дамами, по нашим сведениям, в Ним. Из штаб-квартиры дан приказ задержать его.
— Но я-то ехал один! — возразил я. — Никаких дам со мной не было!
Он пожал плечами:
— Конечно, это так, господин виконт. Но дам мы уже захватили. Они были арестованы сегодня утром в то время, когда пытались проехать через город в закрытой карете. И мы знаем, что он теперь едет один.
— А в чем его обвиняют? — спросил я, вспомнив, что монах-капуцин был и у отца Бенедикта незадолго до его отъезда. Не знаю почему, но сердце у меня забилось сильнее.
— Его обвиняют в государственной измене нации, — важно отвечал трактирщик. — Он был везде — в Моннелье, в Сетте, в Альби, и везде проповедовал войну, суеверие и развращал народ.
— А дамы? — улыбаясь, спросил я. — Они тоже развращали?
— Нет. Но говорят, что, желая вернуться в Ним и зная, что все дороги находятся под наблюдением, он переоделся и присоединился к ним. Это, очевидно, какие-то ханжи.
— Несчастные! — промолвил я, содрогаясь из сострадания к дамам. — Что же вы будете делать с ними?
— Буду ждать приказаний. Ужин для вас уже готов? Извините, что я не буду прислуживать вам сам. Будучи старшиной, я должен заботиться о том, чтобы не уронить себя — понимаете, господин виконт?
Я вежливо отвечал, что вполне понимаю его положение. Ужин был накрыт, как тогда обыкновенно делалось в небольших гостиницах, у меня в комнате. Я предложил ему выпить со мной стаканчик и за едой узнал от него многое о положении края. На южном побережье шло брожение, и священники возбуждали народ, устраивая крестные ходы и произнося проповеди. Особенно он распространялся о волнениях в Ниме, где большинство принадлежало к богомольным католикам.
— Тут непременно вспыхнут беспорядки! Не обойдется без этого, — со значительным видом прибавил он. — Тут дело идет слишком хорошо, и они постараются это остановить.
— А этот монах?
— Один из их эмиссаров.
Я вспомнил об отце Бенедикте и вздохнул.
— Кстати, — сказал вдруг старшина, задумчиво глядя на меня. — Вот любопытная вещь!
— Что такое?
— Вы едете из Кагора?
— Ну?
— И эти дамы ехали тоже из Кагора. По крайней мере, они так заявляют.
— Из Кагора?
— Да. Когда я просматривал ваши бумаги, я забыл об этом.
Я пожал плечами и с неудовольствием заметил:
— Однако, из этого не следует, что я тоже из числа заговорщиков. Пожалуйста, не будем возвращаться к этому. Вы уже видели мои бумаги…
— Позвольте, я не то хотел сказать. Но вы должны знать этих дам!
— В самом деле? — сказал я.
И вдруг моя рука замерла с вилкой в воздухе, и я со страхом устремил взор на хозяина. Невероятная мысль пронеслась молнией в моем мозгу. Две дамы из Кагора!
— А как эти дамы назвали себя? — спросил я.
— Корва.
— Корва? — переспросил я, донеся, наконец, вилку до рта.
— Да, Корва. Она выдает себя за жену купца. Да вот вы сами ее увидите.
— Не помню что-то такой фамилии.
— Вы наверняка их знаете, наверняка знаете, — повторял он с упорством человека, у которого не особенно много мыслей в голове. — Может быть, мы что-нибудь и напутали — никаких бумаг в карете не оказалось. Подозрение возбуждает только одна вещь.
— А именно?
— А именно красная кокарда.
— Красная?
— Да, знак старинных лигистов, как изволите знать.
Он задумчиво потер свою лысую голову и продолжал:
— Мы не очень-то любим здесь этот цвет. К тому же две дамы, едущие одни… А тут еще их полоумный извозчик утверждает, что они наняли его в Рода, и что никакого капуцина он не видал. Если вы кончили свой ужин, господин виконт, то я готов отвести вас к ним.
— А не слишком ли поздно теперь? — спросил я, чувствуя какую-то неловкость от предстоящего свидания.
— Арестанты не могут назначать время, — произнес он, неприятно захихикав, и потребовал в дверь, чтобы ему принесли шляпу и фонарь.
— Стало быть, женщины находятся не здесь?
— Нет. Они запрятаны надежно, — продолжал он, подмигивая. — Но плакать им не о чем. Так как здесь найдется пара-другая грубоватых малых, то их приютил в своих владениях тюремщик Бабэ.