— А как ваш барон?
— Он тоже уехал.
— В Париж?
Виноторговец, почтенный буржуа, не смог удержаться от улыбки:
— Думаю, что нет. Впрочем, вы сами лучше знаете. Если я скажу «Турин», то это будет, пожалуй, ближе к истине.
— Я был очень болен и ничего не слыхал.
— Вам нужно бы переехать в Кагор, — с грубоватым доброжелательством посоветовал он. — Большинство дворян там, если не уехало еще дальше. Это гораздо безопаснее, чем оставаться в деревне. Если б мой отец был жив…
Не окончив фразы, он только пожал плечами, поклонился мне и продолжил свой путь. Несмотря на его слова, видно было, что произошедшие перемены ему по душе, хотя он и считал нужным из вежливости скрывать свое удовольствие.
Я же направился к дому, чувствуя себя еще более одиноким. Высокий каменный замок с башней и голубятней, полускрытый редкой еще листвой, смягчавшей его очертания, был пуст и безлюден. Казалось, он тоже чувствовал себя одиноким и жаловался мне на тяжелые времена, которые пришлось нам переживать. Лишившись отца Бенедикта, я лишился единственного собеседника, и притом, как раз в такой момент, когда с возвращением сил явилось особенное желание поделиться с кем-нибудь своими планами.
Мрачные мысли одолевали меня, пока я шел по широкой аллее к дому. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, увидав около подъезда чью-то привязанную лошадь. К седлу были приторочены кобуры, подпруга была распущена.
Войдя в вестибюль, я застал там Андрэ. К моему изумлению, старик вместо того, чтобы сообщить мне, кто приехал, повернулся ко мне спиной, продолжая стирать пыль со стола.
— Кто это здесь? — строго спросил я.
— Никого тут нет, — последовал ответ.
— Как никого? Чья же это лошадь?
— Кузнеца.
— Какого кузнеца? Бютона?
— Да, Бютона.
— Но где же он сам и что он тут делает?
— Он там, где должен быть, то есть в конюшне, — угрюмо отвечал старик. — Держу пари, что это первое хорошее дело, что он делает в течение уже многих дней.
— Он подковывает лошадь?
— А что же ему, обедать что ли с вами? — ответил вопросом на вопрос рассерженный слуга.
Я не обращал внимания на его воркотню и направился к конюшне.
Издали уже было слышно, как пыхтели мехи. Зайдя за угол, я увидел Бютона, работавшего в кузнице вместе с двумя молодцами.
На нем была рубашка, схваченная кожаным поясом. Своими обнаженными по локоть, закоптелыми руками он напомнил мне прежнего Бютона, каким я знал его шесть месяцев назад. Возле кузницы лежало тщательно свернутое верхнее платье — голубой камзол с красными нашивками, длинный голубой жилет и шляпа с громадной трехцветной кокардой.
Опустив ногу лошади, которую он ковал, Бютон выпрямился и поклонился мне. Во взгляде его было какое-то новое выражение, не то он просил о помощи, не то бросал мне вызов.
— Ого! — сказал я, пристально глядя на него. — Слишком большая честь для меня, капитан. Лошадь, подкованная членом комитета!
— Разве вы можете на что-нибудь пожаловаться? — спросил он, краснея под густым слоем сажи, покрывшей его лицо.
— Я? Нет, мне не на что жаловаться! Я только ошеломлен выпавшей мне честью!
— Я здесь бываю и подковываю лошадей раз в месяц. И, вероятно, вы не можете пожаловаться на то, что лошади от этого страдают.
— Нет, но…
— Разве пострадал ваш дом? Сгорел ли у вас хоть один стог сена, пропал ли хоть один жеребенок с выгона, хоть одно яйцо с голубятни?
— Нет.
Бютон мрачно кивнул головой.
— Итак, если вам не на что жаловаться, то, быть может, вы позволите мне сначала закончить свою работу? Потом я передам вам одно поручение, которое было мне дано. Но я должен сделать это с глазу на глаз, а не в кузнице…
— Конечно, кузница не место для секретов, — насмешливо промолвил я, собираясь уходить. — Хорошо, приходите ко мне на террасу, когда кончите работу.
Через час он явился ко мне. В своем новом камзоле и со шпагой на боку он был чрезвычайно неуклюж. Оказалось, что он привез с собою назначение меня подполковником Национальной гвардии нашей провинции.
— Это назначение было дано вам по моей просьбе, — сказал он с нескрываемой гордостью. — Были люди, находившие, что вы не особенно ладно вели себя во время беспорядков, но я их перекричал. Я заявил решительно: никого другого подполковником!
А они не могут обойтись без меня.
Каково было положение! Ощущение его нелепости столкнулось в моей душе с чувством унижения! Шесть месяцев назад я в ярости изорвал бы этот клочок бумаги, бросил бы ему в лицо и палками прогнал бы его прочь. Но много воды утекло с тех пор, и мне только хотелось смеяться, но я подавил это желание. Отчасти из осторожности, отчасти из добрых побуждений: я ценил чувство привязанности ко мне Бютона даже в изменившихся обстоятельствах и ненормальном положении вещей. Внутренне задыхаясь от смеха, я, тем не менее, с серьезным видом поблагодарил его и заявил, что сам дам письменный ответ комитету.
Он все не уходил, мялся, переступая с одной огромной ноги на другую. С напускной вежливостью я ждал, что он еще скажет.
— Я хочу сказать вам и другую новость, — начал он наконец. — Отец Бенедикт уехал из Со.
— Да?
— Да. Он хороший человек. Лучше сказать, он был хорошим человеком. Но он рискует нажить себе неприятности; вы сами хорошо бы сделали, если бы предупредили его об этом.
— А вы разве знаете, где он теперь?
— Догадываюсь, — отвечал Бютон. — Там же, где и другие. Эти монахи-капуцины недаром шныряют по всей округе. Когда вороны летят домой, быть буре. А мне бы не хотелось, чтобы отец Бенедикт попал в нее.
— Я не имею никакого представления о том, где он теперь, — сказал я холодно. — Не понимаю и того, о чем вы говорите. Кузнец переменил тон и стал говорить довольно резко и грубо:
— Он уехал в Ним.
— В Ним? — воскликнул я с удивлением. — Почему вы это знаете?
— Знаю. Знаю и то, что там затевается. Знаю и многое другое. Но на этот раз ни Сент-Алэ, ни все их драгуны — да, да, они все там — не вырвутся от нас. Мы сломаем им шеи. Да, господин виконт, не делайте ошибки, — продолжал он, глядя на меня налившимися кровью глазами, — не якшайтесь ни с кем из них. Народ — это теперь мы! Горе человеку, который вздумает стать ему поперек дороги!