— Это ты себя имеешь в виду? Или мне намекаешь, чем заняться с завтрашнего дня?
— Не обязательно ушами шевелить. Я вот, еще когда оператором на телестудии был, «заболел» фотографией. Хлебом не корми, дай только повозиться ночью возле увеличителя. А утром, с больной головой, — на службу! А теперь я просто счастлив. Занимаюсь тем, что нравится. И смотри-ка, народ идет в мою фотостудию. Миллионером не стал, но на жизнь хватает. Кстати, ты же кандидат в мастера по боксу, мог бы платную секцию открыть.
— Издеваешься? Я боксом уже сто лет не занимался. Все это было в армии и после нее, торчала в душе заноза, вот и махал кулаками, да с такой яростью, что до кандидата быстренько добрался. А теперь и вспоминать об этом не хочу.
— Главное, найти свое место в жизни, — продолжал разглагольствовать Костя. — Вот я нашел и доволен.
— Агеева тоже нашла себя в «этой жизни»… — Андрей стиснул зубы. Злоба душила его. — Сперва мать с работы вытурила, чуть под суд не отдала; теперь до меня добралась, дура комсомольская!
— Ты к ней явно неравнодушен. Не хочешь за время, давай за женщин выпьем, — промямлил разомлевший Костя.
Истомин поморщился, но в конце концов не стал возражать.
— Или напротив, возмутительно равнодушен! — хрустя огурцом, обрадовался Костя найденному повороту мысли. — Скажи как на духу: все-таки было у вас что-то или нет?
— В том возрасте всегда что-то бывает, а потом оказывается, ничего не было, — кисло усмехнулся Андрей.
— Загадками говоришь, — покачал головой Костя. — А почему б тебе не спросить у нее: «Лера, чего ты достаешь меня? Мы же в одной школе учились…» Ты пробовал подойти к ней и сказать «Лера»?
— Когда главной комсомолкой была, запросто. А теперь ни-ни, страшно! Я всегда старался подальше держаться от начальства — оно спокойнее. У меня тут на соседней улице сам Илья Олегович Стригунов проживает, главный наш партайгеноссе…
— Ну да? А мне почему-то казалось, что он обитает в центре, где и положено жить белым хозяевам.
— Он переехал сюда, когда уже стал директором. Завод как раз закончил строить два дома, наверное, последние в своей истории. Вроде к заводу поближе, а на самом деле ему такие апартаменты отгрохали в новом доме, каких в центре и не найдешь!
— У них всегда так: чем хуже, тем лучше, — философски резюмировал Костя.
— Понятное дело. Но я тебе о чем хотел сказать? Увижу, как он пыхтит мне навстречу, на другую сторону перехожу. Инстинкт самосохранения.
— Правильно, лучше с ними не сталкиваться.
— Я одного не пойму: для чего мне советуешь идти кому-то кланяться?
— Ты — не я. К тому же есть веская причина. Тебя уволили не по закону. Почему бы не поговорить с Агеевой?
— Зачем, Костя?! — разозлился Истомин. — Она приняла решение и вряд ли изменит его. Первая баба города знает цену своему железному слову, иначе его не считали бы железным.
— Прошлое вспомнили бы, — со значением сказал Костя.
— Послушай, я пришел к тебе, чтобы хоть немного душу отвести с другом. Кончай издеваться.
— Ну, хочешь, я поговорю с Осетровым? Кстати, не Агеева тебя выгнала, а наш любезный Пал Ваныч.
— Нет, не хочу. Давай-ка еще выпьем. На пару недель у меня есть деньги, потом у тебя займу. За это время придумаю, что делать дальше. Жаль, так и не успел сделать интервью с Бароном. Колоритнейшая личность!
— А я тебе что говорил? Сам хотел, но он наотрез отказался. А материал был бы сенсационный. Шутка ли, матерый убийца, чудом избежавший расстрела, живет рядом со свалкой в старом, разбитом кирпичном заводе и не хочет быть ни местным авторитетом, ни честным гражданином. Вроде как скит себе устроил! Фантастика! Я, когда узнал об этом, аж подпрыгнул от радости: вот это удача! А он и слушать меня не захотел. Канай, говорит, кореш, пока цел. Еще раз сунешься — пожалеешь. А ты, значит, договорился?
— Неделю назад. Здоровый он мужик, чуть не покалечил меня. Пять раз я приезжал на развалины, но все-таки уговорил его дать интервью. Знаешь, иго помогло? В последний раз я рассказал ему, как меня жена выгнала. После этого Барон почему-то решил, что я свой чувак.
Они выпили еще, но легче не стало. Тягостное молчание воцарилось за столом.
Костя думал, как помочь приятелю, и ничего не мог придумать. Телестудия в городе одна, выгнали — можешь забыть о ТВ. Газета тоже одна. И там начальство прекрасно знает, что, если Агеева недовольна человеком, с ним и разговаривать не стоит.
Истомин курил, мрачно глядя себе под ноги. Казалось, жизнь кончилась, в тридцать четыре года стал он никому не нужным человеком. Вроде бы все правильно делал, а становилось все хуже и хуже. Мать была так рада: вернулся домой, кормилец, на пенсию разве проживешь?.. Как ей сказать о том, что он теперь не кормилец, а нахлебник? Маша? Она, конечно, будет уверять его, что любит… Но он-то знает, чем все это кончится. Мужчина должен обеспечивать своей женщине нормальную жизнь… Да и вообще, Маша — это ведь несерьезно.
А что в этой жизни серьезно?
9
Кличка Платон имела прямое отношение к знаменитому античному философу: давным-давно, когда Егор Петрович Санько был юным карманником, инспектор по делам несовершеннолетних пыталась объяснить ему порочность воровской круговой поруки известной фразой: «Платон мне друг, но истина дороже». Егор Петрович объяснениям не поверил, что и подтвердил вскоре очередной «ходкой», но фразу запомнил, и так она полюбилась ему, что употреблял ее при каждом удобном случае. Звучало это примерно так: «Как сказал один кент, Платон мне друг, но истина дороже, понял, сука?!» А когда старшие воры говорили ему: «Ну ты, Платон хренов!..» — не обижался. Так и стал он Платоном.
Теперь ему было пятьдесят пять лет, и при желании мог бы он купить себе роскошную квартиру в центре города или даже целый особняк. Но такого желания не возникало. Зачем перебираться в шумный центр, когда здесь имеются и камин, и ванна-джакузи, и сауна, не говоря уже о прочих удобствах. А кроме того — густой виноградник перед верандой. Летом Платон выйдет утром из дома в тренировочных штанах фирмы «Адидас», посмотрит, как сквозь густые виноградные листья пробиваются солнечные лучи, попрыгает на теплом асфальте — и будто бы моложе становится. Где еще такую красоту да уют почувствуешь? Ну, а когда холодно, как теперь, хорошо сидеть у камина и смотреть, как полыхает огонь. Береза в Прикубанске росла неохотно, лишь на центральных улицах меж сосен и голубых елей, а так, чтобы на поленья можно было использовать — не найдешь столько деревьев. Но для Платона это разве проблема? Послал человека на деревообрабатывающий комбинат, и аккуратная поленница из березовых чурок выстроилась под навесом за домом. Любил Платон именно березовые поленья.
Сегодня перед чугунной решеткой камина, украшенной затейливым орнаментом, сидели в глубоких креслах три человека. Помимо самого хозяина, присутствовали Фантомас и Лебеда.
Фантомас был тоже немолод, шестой десяток разменял. В отличие от Платона, кличку свою не любил, требовал, чтобы звали его, как положено: Ашот Коммунарович Гарибян. Оно и понятно, очень уж молодежная была кличка, не солидная для уважаемого человека. А когда-то звучала! И была как награда для неуловимого грабителя. Времена меняются, изменился и сам Фантомас, а вот изменить кличку уже невозможно.
Третьим был Лебеда, самый молодой из теневых авторитетов города. Он и срок-то мотал смехотворный — год за драку на танцплощадке, но «откинулся» вовремя, в самый разгар перестройки, и крутым стал до невозможности. Клички своей не стеснялся, хоть происходила она от названия сорняка, и о том, что он Василий Левицкий, вспоминал нечасто.
Пользуясь тем, что Платон и Фантомас еще коротали свои будни на нарах, сколотил мощную «бригаду» и быстренько прибрал к рукам выросшие, как грибы после дождя, ночные увеселительные заведения и все, что им сопутствует. Когда Платон и Фантомас вернулись в родной город и огляделись, им это очень не понравилось. Быть бы в Прикубанске крутым разборкам с большой кровью, но Бог миловал — договорились.