Кто из нас, бегавших по лесным тропинкам с деревянными мечами и фанерными щитами, мог предполагать, что война уже стояла на пороге нашей родины, кровопролитная война….
Детство между тем кончилось. В нашем городке имелась только восьмилетняя школа, директором которой до своей смерти был отец. Кстати, это обстоятельство делало меня самым несчастным человеком.
За прогулы или плохо отвеченный урок мне доставалось не только в школе, но и дома, причем в условиях домашнего очага — весьма чувствительно… Так или иначе, но надо было думать о будущем. И родители после долгих споров и раздумий отправили меня в колледж в город Терноут, где я поселился в интернате. Но, к сожалению, учиться мне так и не довелось. Как сейчас помню прекрасное весеннее утро 10 мая 1940 года. Я проснулся очень рано от далеких раскатов грома. «Наверное, надвигается гроза», — подумалось мне. Но в окно светило яркое солнце с абсолютно безоблачного неба. А потом в спальни прибежали взволнованные воспитатели, велели всем быстро одеваться и выходить во двор. Когда мы собрались, вышел директор. Он был весь в черном. Черный котелок, черный костюм, черный галстук, черные туфли. Так наш мэтр появлялся только по воскресеньям, когда ходил в церковь. Он снял котелок, вытер платком лоб, сказал: «Дети мои, случилось нечто ужасное. В четыре часа утра Германия напала на Бельгию и уже подвергла бомбардировке несколько городов. Это война, дети мои… Но прошу вас, сохраняйте присутствие духа. Немедленно соберите все самое необходимое и как можно быстрее возвращайтесь домой, любым способом. Нужно проявить мужество, ибо транспорт уже не работает, большинство мостов взорвано или будет разрушено в ближайшее время. Так что торопитесь…»
И вот я на улице с тяжелым чемоданом, один среди толпы мечущихся в панике людей. До дома около четырех десятков километров. В шестнадцать лет мне еще трудно было ассоциировать слово «война» с реальностью. В тот миг она предстала в далеких раскатах орудийного грома и растерянных лицах мужчин и женщин, которые бежали навстречу, обгоняли или оставались позади… Я прекрасно понимал, что произошла трагедия. На память пришел Тиль, вернее, песня Тиля:
У нас были ядра, порох и пули. И господь был. у тех, кто в него верил. А вот король Леопольд III, главнокомандующий бельгийской армией, не верил ни во что 28 мая 1940 года он подписал акт о капитуляции, объявив себя «военнопленным немцев», то есть, короче говоря, совершил наивысшее предательство по отношению к стране и народу. Однако подлинные патриоты не сплоховали. Наши славные гёзы сороковых годов вписали много мужественных страниц в историю Сопротивления. Но об этом немного позже…
А тогда, 10 мая, где пешком, где на попутных машинах, я к вечеру все–таки добрался домой. Родители были настолько ошеломлены случившимся, что даже не спросили меня, как я доехал. На семейном совете стали обсуждать, что делать: бежать или оставаться? Мама плохо чувствовала себя. Страшная болезнь уже начала свою тайную, разрушительную работу. Отец вспомнил о тех страданиях, которые выпали на их, молодой супружеской пары, долю, когда они в 1914 году — после начала первой мировой войны — эмигрировали в Англию. «Нет уж, — сказал после долгого раздумья отец, — пускай уходят молодые. А нам надо оставаться. Если уж суждена смерть, то пусть в стенах родного дома…» Моя сестра ждала ребенка. Ее муж был призван в армию, и от него не было никаких вестей. Она сказала, что остается… А я? Я решил бежать во Францию.
Через несколько дней волна беженцев унесла меня за сотни километров от родного дома. Время стирает увиденное когда–то. Но трудно забыть вой пикирующих бомбардировщиков с черными крестами, взрывы, запах гари и труп молодой женщины, рядом с которым, словно окаменевшая, сидела, скрестив руки, маленькая девочка с огромными, пустыми глазами…
Несколько месяцев нас продержали во французском лагере для перемещенных лиц на берегу Средиземного моря. Опять бомбежки, стрельба, убитые… Капитулировала Франция. Лагерное начальство объявило нам, что все беженцы могут вернуться в свои страны и что, мол, немецкие оккупационные власти не сделают–де им ничего плохого. Были сформированы поезда, чтобы отвезти нас на родину. Однако многие из них по пути были переадресованы в рейх… Гитлеровцы обманули. Им нужна была дешевая рабочая сила.
Тех, кто не согласился работать, расстреляли или отправили в концлагеря, многие погибли от бомбежек, многие умерли от голода и непосильного труда.,.
Мне повезло. Я попал в «хороший» поезд, который гитлеровцы для пропаганды доставили в Брюссель. Наша столица в те трагические дни изменилась до неузнаваемости. Она оказалась грязной и зловонной, кишащей паразитами в серо–зеленых мундирах.
Радость моих родителей была неописуемой. Не всем удалось вновь увидеть своих детей. А жизнь наша изо дня в день становилась между тем все более тяжелой.
То, что можно было забрать, гитлеровцы забрали. Не было хлеба, а уж о мясе вообще не вспоминали. В нашем городке исчезли все кошки и собаки. Говорили, что они превратились в колбасу, которую спекулянты продавали за бешеные деньги на черном рынке. Мои старики жили впроголодь. А помочь я им ничем не мог. Потому что большую часть времени приходилось отсиживаться в лесу. Немцы регулярно прочесывали наш городок, и всех молодых, которые попадали к ним в лапы, немедленно отправляли в Германию — на заводы. В дом я приходил тайком поздним вечером. Однажды совсем было собрался уйти в горы, к партизанам — в то время гремела слава о партизанском батальоне, которым командовал Жан Коллар, или Жорж, — да помешала одна встреча. Встреча в лесу…
Они появились совершенно бесшумно за моей спиной, когда я, сидя на корточках, пек в маленьком костре несколько картофелин, которые захватил ночью из дома. Говорят, что иногда человек чувствует спиной чужой взгляд. Я тогда ничего не почувствовал. Просто кто–то тихо и деликатно покашлял сзади. Их было трое, с автоматами на груди. Одного узнал сразу. Конечно, «Жорж»! Его портрет гитлеровцы расклеили на стенах домов нашего городка. Полмиллиона франков обещали они за голову легендарного партизанского командира.
— Бонжур, — -сказал он, насмешливо улыбаясь. — Решил пообедать?
— Да, мосье… Если хотите…
— Спасибо. Лучше скажи, эсэсовцы еще в городе?
— Нет, ушли вчера…
— А ты почему здесь прячешься?
— Они могут вернуться…
— Что ж, логично. Не правда ли, Эжен?
Широколицый партизан добродушно улыбнулся.
«Конечно… — Его произношение выдавало иностранца. — Значит, немцев нет?»
— Нет…
— Тогда прощай.
Трое повернулись, чтобы уходить. Мне вдруг стало необыкновенно тоскливо.
— Можно с вами?
— Куда с нами?
— К партизанам…
— А почему раньше не пошел?
— Больные родители. Я у них один остался…
— А сейчас они поправились?
— Нет…
— Тогда чего же кипятишься…
О Жане Колларе и его партизанах ходили легенды. Это были настоящие гёзы! Они уничтожали гитлеровцев, взрывали склады с боеприпасами, спускали под откос поезда с гитлеровской солдатней. Всем своим сердцем я, мальчишка, был с бельгийскими патриотами.
И сегодня, перешагнув свой пятидесятилетний рубеж, я еще раз обнажаю свою голову перед мужеством 50 тысяч участников бельгийского Сопротивления, перед светлой памятью 15 тысяч бойцов, расстрелянных или замученных гитлеровцами в лагерях. Это они, используя благоприятную обстановку, сложившуюся в результате побед Советской Армии на советско–германском фронте, освободили при помощи восставшего народа Антверпенский порт и весь Льежский район.