— Что скажешь?
Ученик ответил не сразу.
— Если поглядеть, как она кланяется, — сказал он, помолчав, — можно подумать, что говорит: «Обернись ко мне! Помоги!» Ей трудно, а мы стоим и смотрим…
Оператор, заметив, что один болт на станке ослабел, выключил ток. И тут произошло удивительное: не ожидая приказания, ученик развязал зеленый платок, которым был подпоясан, и стал обтирать качалку и ее механизмы. Станок заблестел на солнце, отливая синевой. Нурджан закрепил болт и включил ток. Теперь ученику казалось, что качалка работает веселее. Он принялся отгребать ногой наметенную около качалки горку песка. Это понравилось Нурджану. «Неплохо начал стажировку… — подумал он. — Сложное существо человек. Как говорится, не хвали и не брани того, кого видишь впервые. С виду тупица, но без слов понимает, что нужно машине».
— Как тебя зовут? — спросил Нурджан.
— Чекер Туваков, — добродушно отозвался великан.
— Не подходит. Тебя бы надо назвать Пилмахмудом. Что-то в тебе есть слоновье.
— Можно и Пилмахмудом, дядя.
— Дядя? — удивленно переспросил Нурджан и поглядел на Чекера.
Понурые плечи, сонные глаза, неуклюжие движения и особенно огромные, плоские, словно крышки котла, ступни — все говорило о том, что он вырос среди песков и привык ложиться и вставать с овцами. Трудно было заподозрить такого парня в подхалимстве, но Нурджану все-таки показалось подозрительным его льстивое обращение. «Может быть, он прилетел сюда за длинным рублем, думает, что нефтяникам деньги сами текут в руки? Может, и качалку бросился обтирать кушаком, чтобы втереться в доверие, показать себя?..» — подумал оператор и спросил:
— Какого года рождения?
— Тридцать восьмого…
— И я того же года.
— Верю, дядя.
— Какой же я тогда тебе дядя? — грозно повысил голос Нурджан.
Но ученик нисколько не испугался окрика, а может, и не заметил его и с улыбкой ответил:
— Ты велел, чтобы я считал тебя директором, а у нас в колхозе председателя всегда звали дядей.
Этот простодушный ответ сбил с толку Нурджана. Он подумал, что трудновато будет с этим Пилмахмудом, но решил терпеливо нести свой крест: усадил ученика на песок и стал толковать с ним по душам.
— Есть такая пословица: «Учи дитя смолоду». Ты не таращи глаза на меня, я не старого уклада человек. Старые люди понимали эту пословицу в смысле порки, а я имею в виду настоящее воспитание. Ты, конечно, не дитя, но еще новичок в нефтяном деле, для тебя все ново: и станки, и отношения между рабочими. Тут ты, в сущности, недалеко ушел от ребенка. И мой долг познакомить тебя не только с производством, но и с людьми, с их характерами… Ты слушаешь меня? — спросил Нурджан, поймав мутный взгляд ученика, устремленный вдаль.
— Слушаю, дядя, — вздохнул Чекер.
— Тогда пойми, — продолжал оператор, — нефтяник во время работы может быть грязен, одежда засалена, но совесть его чиста как зеркало. У всех нефтяников одна цель, одна душа. «Если ударишь корову по рогам, ей будет больно до самых копыт», говорит пословица. Где страдает один нефтяник, страдают и все остальные. Ты видел Айгюль Човдурову? Красавица. А разве она думает об этом? В первую очередь она нефтяник. Запомни. А разве она одна? Поглядел бы ты на оператора Ольгу Сафронову! Волосы золотые, щеки розовые, походка как у пери в балете — земли не касается. А что она делает? В эту бурю, в песчаный дождь, так же как и мы с тобой, обошла все скважины. В пыли, в масле, никакой работой не брезгует. Когда я вижу ее на участке, кажется, что солнце… — Нурджан остановился, заметив, что ход его рассуждений привел к слишком откровенным признаниям, и быстро, невпопад закончил: — Так что я хочу сказать: никогда не забывай главного — совесть нефтяника должна быть чиста.
Пока оператор говорил, Чекер, не слишком надеясь, что поймет его рассуждения, разглядывал юношу. Мысли Чекера, как всегда, текли неторопливо и бессвязно. Он привык себя считать безобразным уродом, поэтому находил очень красивым запыленное, смуглое, с широким лбом лицо Нурджана. Ему нравились его большие черные глаза, широкие брови вразлет, а когда он заметил темную родинку на щеке, то подумал:
«Почему же его не назвали Менгли-джан? [1] Хотя это девичье имя. Да он и похож на девчонку. Только руки у него большие, сильные… Да и разве может девчонка говорить так прямо, резко и хорошо, просто на удивление! А рассказывает он скучно…»
И вдруг неожиданно для себя спросил:
— Дядя, а для чего нужен ток?
Нурджан обрадовался такому повороту беседы.
— Чекер, что бывает, когда в лампе кончается керосин?
Ответ последовал не сразу. Чекер, которому с огромным трудом давалось ученье в аульской школе, привык во всяком вопросе искать подвох. Запинаясь, он спросил:
— Лампа потухнет, дядя?
— Если душа лампы — керосин, то душа качалки — ток. Не будет тока, остановится качалка.
Нурджан притронулся пальцем к блестевшей от смазки полированной штанге, которая то погружалась в скважину, то поднималась над ней.
— Вот от этой штанги передается движение насосу, который находится глубоко под землей.
— А колодец глубокий?
— Две тысячи триста метров.
— Разве такие бывают?
— Не удивляйся, есть и в четыре тысячи метров. Если положить на землю трубы из нескольких скважин, они протянутся до твоего колхоза, а может быть, и дальше.
— Для чего же так много труб?
— Вон видишь, громоздятся большие чаны? — Нурджан показал рукой на резервуары — Нефть из скважин течет туда. А оттуда по трубам прямо на завод.
— Завод пожирает столько нефти?
— Заводы нефть не едят и не пьют. Они ее перерабатывают, делают бензин, керосин… Всего не перечислишь. Нефть творит чудеса. Приводит в движение автомашины, перевозит грузы через моря, поднимает их в воздух, освещает города и села, горит в примусах. И колеса смазывает, и станки вращает… А твои резиновые калоши, а баллоны для грузовиков, а краски, мыло или асфальт… В общем, нефть на каждом шагу облегчает жизнь. Недаром государство тратит сотни тысяч рублей на каждую скважину.
— Сотни тысяч?..
— Некоторые скважины разведочного бурения обходятся в миллионы рублей и даже более.
— Когда у нас в колхозе рыли колодец, истратили двадцать пять тысяч, так целый год только об этом и говорили.
— Зато хорошая скважина с лихвой покрывает все, что на нее истрачено. В пустыне, где даже мухи не водились, благодаря нефти за несколько лет выросли такие города, как Небит-Даг, Кум-Даг, Челекен, да и наш поселок Вышка…
Нурджану показалось, что он утомил ученика своей лекцией.
Действительно, Чекер отвернулся, всем своим видом показывая, что не желает больше слушать.
— Ты что? Заболел, что ли? — спросил Нурджан.
Ученик молчал.
— Знаешь, ты совсем не похож на барышню, да и я не кавалер, чтобы за тобой ухаживать и терпеть все твои капризы, — прикрикнул Нурджан. — Отвечай, что с тобой?
Чекер молчал.
— Ты на работе! Понял? — рассердился юноша. — Не хочешь учиться, можешь убираться туда, откуда приехал!
Скулы Чекера дрогнули.
— Я хочу учиться, — медленно сказал он. — Я буду делать все, что скажешь, хоть качалки носить. Я сильный… Но зачем издеваться? Разве колхозник — глина, приставшая к подошве? Как можно прочищать что-нибудь на глубине двух тысяч метров? Это же пуп земли!
Нурджан долго хохотал. Ему понадобилось пообещать ученику, что сам главный инженер подтвердит его слова. А про себя подумал, что ему не удастся справиться с этим Пилмахмудом. Чтобы его отшлифовать, в самом деле нужен опытный мастер, вроде Тагана Човдурова.
Устав от разговоров больше, чем от работы, он распрямил плечи, потянулся, поглядел вокруг.
Ветер совсем затих, стройные вышки виднелись тут и там, машины мчались по шоссе. А сердце Нурджана летело быстрее машин. Качалки неутомимо кивали, подтверждая, что мир прекрасен. И в небе заливался жаворонок.
В песне его Нурджану чудилось: «Мир принадлежит тебе. Жизнь прекрасна, и день прекрасен, и час прекрасен…»
1
С родинкой.