Когда выходили из зала, солнце уже зашло и под потолком зажглась люстра. Костя, подтолкнув Арсения, с усмешкой шепнул:
— Грубая эта наука — арифметика. Никакой вежливости. Вернешься — тебе тридцать…
— А ей за семьдесят, — добавил Арсений.
Глава 4
ГОРЕ И РАДОСТЬ
На серебристо-черном от звезд космическом небе можно было рассмотреть новую, сверкающую на солнце полосу. Это на многие километры протянулись заброшенные сюда ракетами части огромных труб и другие замысловатые предметы, которые, словно нехотя, медленно вращались вокруг собственных осей.
Крохотные серебристые фигурки в скафандрах с помощью ракетных движков шныряли между ними, подцепляли их и стаскивали вместе, чтобы соединить одна с другой детали гигантского звездолета.
Цепочкой вытянулись уже готовые к старту космические танкеры с горючим, которым будет в пути пополняться звездолет.
В космосе над просторами полускрытой облаками Земли готовился беспримерный рейс к другой звезде, в котором примут участие шесть избранников человечества.
А далеко внизу, под океаном облаков, жизнь шла своим чередом.
Вилена близко к сердцу приняла непонятное охлаждение к ней Арсения, но женская гордость и «мужская» воля позволили ей побороть себя и не отказаться от музыкального конкурса.
В концертном платье она показалась профессору Шилову особенно красивой — он зашел за кулисы, подбодрить ее перед вторым туром конкурса.
Вилена Ходила по коридору за сценой, прижав к подбородку сцепленные пальцы, и сердитым шепотом повторяла слова из записки Арсения, словно хотела заучить их наизусть:
— «Очень занят. Желаю успеха. Вряд ли вырвусь к экрану. Арсений…»
«Вот как? — подумала она. — Вряд ли вырвусь к экрану…» — И что-то сдавило у нее горло.
Да, она была не просто обижена — больно уязвлена!
Ну, хорошо, они перестали видеться, как бывало во время работы Арсения на глобальной радиоантенне. Сейчас он занят чем-то другим. Но разве по-человечески нельзя быть чуть внимательнее? И она с горечью повторяла вслух:
— Вряд ли вырвусь к экрану!..
Волнение Вилены перед концертом показалось Шилову естественным. Он даже вздохнул: «Как все-таки тяжела всякая система соревнований! Впрочем, устранение основных социальных конфликтов сделало соревнование во всех проявлениях жизни, будь то наука или производство, искусство или спорт, основным стимулом движения вперед». И, довольный своим «открытием», он снова вздохнул.
Анна Андреевна, оказавшаяся здесь с Авеноль, увидев его, обрадовалась:
— Наконец-то вы опять нас вспомнили, Игнатий Семенович! Нашей бедняжечке так нужна сейчас поддержка, сильная рука…
Авеноль, тоненькая, но упругая, решительно встала перед Шиловым:
— Сейчас нельзя. Она — в музыке.
И Шилов не решился подойти к Вилене.
А та, не оглядываясь, смотрела в окно и крепче натягивала перчатку, которая должна была сохранить перед выходом на сцену тепло ее руки.
Публика в концертном зале тоже не догадывалась о состоянии молодой пианистки в длинном платье, прошедшей к роялю,?уть замедляя шаг.
Шилов, сидя в первых рядах партера, старался поймать взгляд Вилены, когда она кланялась перед тем, как сесть за инструмент, но она даже не посмотрела в его сторону. Ему стало досадно.
Потом Вилена заиграла.
Шилов припомнил из истории литературы, что даже сам Лев Николаевич Толстой плакал, слушая сонату Бетховена. Шилов не плакал, но ему все-таки стало жалко самого себя.
Того, что Вилена выражала в музыке, нельзя было добиться никаким умением — настроение позволило ей перешагнуть через мастерство и просто чувствовать вслух.
Наконец Вилена встала, бессильно опустив руки. Ее всегда подтянутая фигура казалась расслабленной. Зал некоторое время молчал.
И только когда она нетвердыми шагами отошла от рояля, раздались сначала редкие, а потом всеобщие аплодисменты.
![Сильнее времени. Планета бурь pic_5.png](https://litlife.club/books/279111/read/images/pic_5.png)
Арсений все же слушал Вилену по видео: в «лаборатории тишины», где они вместе узнали «голос звезд», были для этого идеальные условия. Его заворожили ее выразительные пальцы и отрешенное, светящееся внутренним светом лицо. Арсений смотрел на Вилену и прощался со своим счастьем, которого не познал, со своей жизнью среди современников, со всем тем, от чего без колебания отказался во имя долга и неукротимой страсти исследователя.
Игра Вилены потрясла его. Может быть, другого человека она заставила бы усомниться в выбранном пути, но только не Арсения. Он один из всех, слушавших Вилену, понимал, что настроение, переданное ее игрой, вызвано горечью и страданием, в которых, повинен он, Арсений! Только он!
Но лучше так, чем обнадежить ее и причинить ей еще большие страдания!
Другие слушатели не подозревали всего этого. Но они воспринимали чувства артистки, которые она сумела передать.
На экране хорошо было видно, как Вилену окружили, поздравляли, тянулись к ней. А она настороженно смотрела вокруг. Единственная из всех, она не знала, как сыграла…
Жюри высоко оценило игру Вилены, и она прошла на третий, заключительный тур конкурса.
Шилов, знавший о включении Арсения в звездный экипаж, уходил с концерта с твердым намерением в ближайшие дни открыть Вилене глаза на Ратова. Уж профессор-то Шилов совсем иной! На концерт Вилены примчался бы даже из зарубежной научной командировки, ценя ее недюжинный талант! Истинная женщина всегда ответит мужчине тем же! Вообще, профессор хоть и почтенен, но не так уж стар! Соединись они с Виленой, он сохранил бы над нею преимущество — свое глубокое понимание музыки наряду с ее полным неведением научных основ. Можно добиться (с известным тактом!) ее бездумного преклонения перед его наукой, а значит, перед ним.
Так Шилов заранее «планировал» отношения будущих супругов. Теперь дело было лишь за решающим объяснением.
Он слышал, что Вилена перед выступлениями не садится за инструмент, предпочитая отвлечься, отправиться в театр, на стадион, на прогулку в лес. И с помощью Анны Андреевны Шилов так подстроил, что Вилена сама пожелала провести день перед третьим туром на природе, на воде. А Шилов в молодости был страстным яхтсменом.
Вилена колебалась, согласиться ли ей. Но мать и бабушка обе советовали. Да и Арсения не было…
Старинная, романтическая яхта беззвучно скользила вдоль берега. Круглое озеро, прикрытое тонким туманом, поблескивало. Шилов настоял приехать сюда рано, уверяя, что нет ничего на свете прекраснее утра.
И в самом деле, что может быть прекраснее утра! В особенности если оно безоблачно или облака на нем наливаются первым светом еще раньше, чем взойдет солнце! Какой-то мудрец сказал, что «женившийся рано не пожалеет об этом, как и рано вставший». Конечно, эти слова мудреца мало подходили к Шилову, да и к Вилене тоже, но о том, что встали нынче рано, никто из них не пожалел.
Вилену заворожило утро. Когда они ехали к воде, было еще совсем темно, вернее, серо. А с берега можно было смотреть поверх зубчатого контура леса на небо. Оно тоже еще было серым. Но, к счастью, не совсем безоблачным. Белые, очень высокие облака первые заметили солнце. Они загорелись кромками, словно жар у них шел изнутри и стремился вырваться наружу. Потом от кромок оранжевый накал пошел дальше, охватывая всю обращенную на восток часть облака. Оно стало как бы двуцветным. Оранжевым с одной стороны и серым — с другой. И только много позже краски рассвета стали расплываться по небу над лесом. От этого лес, еще темный, стал казаться монолитной стеной. А потом над ним всплыл край раскаленного, но пока еще не слепящего солнца. И тут откуда ни возьмись появилась тучка, которая стала бороться с поднимающимся светилом, окутывала его тьмой ночи, но, бессильная, старалась хоть перерезать пополам. И это удалось тучке. Тогда в небо стали подниматься два разлученных светила. Солнце показалось Вилене перепоясанным. Но поясок из тучки не выдержал, распался надвое, и обе части светила соединились.