В том и есть смысл человеческой жизни, чтоб жить, познавать, действовать и быть счастливым. Повезло родиться — так живи и радуйся. Гораздо хуже было бы в число нерожденных попасть. Отдернули тебе шторку на мир посмотреть — смотри во все глаза и не упусти чего-нибудь, все постарайся познать, ибо шторка неизвестно на сколько времени отодвинута. Может, на сто лет, а может, в следующую минуту захлопнется…
Запись о смысле жизни никак не случайная — куда ни ткнись, везде носом в этот самый вопрос упираешься. Вот сегодня… После работы Варю домой отослал, а с Юлькой разговор имел. Она сначала несколько смутилась. Видно, знала, о чем речь пойдет. Достал из ящика письмо Панино и подал ей.
Прочла и сидит, головы не подымает. Подождал я, считал — сама заговорит. Нет, молчит. Я допрашивать не в праве, однако интересуюсь:
— Ты одно скажи — напраслина это или нет?
— Нет, — отвечает, — не напраслина. Но ведь не маленькая я, и он не мальчишка… Оба вроде взрослые.
— Взрослые — это верно… Так что ж ты все-таки по поводу письма скажешь?
Усмехнулась очень мило:
— Сердцу не прикажешь.
— Вот так раз… Мало ли что твоему сердцу захочется? Так и до промискуитета дойти можно. А мы ведь не пещерные люди… Не приказывать, а взвешивать надо. На то нам и разум дан. Ты бы себя на Панино место поставила. Каково тебе было бы? Представь — перед тобой весы: на одной чаше ее горе и детей ее, а на другой твоя радость. Что перетягивает?
— Иван Леонтич, не надо, я же все, все понимаю. И чего, спрашивается, сижу и слушаю? Надо бы встать и уйти.
— Уйти проще всего. Но никуда ты не уйдешь, потому что совесть тебе не позволит. Потому что виновата… Это уже плюс. И еще я тебе скажу: девчонка ты хоть куда — красавица, умница.
— Ну, уж…
— А ты не скромничай. Ты себе цену знаешь. Так зачем же тебе трепаться?
— Ну уж, вы такие слова…
Тут она действительно попыталась встать и уйти, но я ее обратно на место усадил.
— Не убегай. Какого же другого слова ты захотела? Хочешь, чтобы любовью твои чувства назвал? Так ведь любовь — это нечто совсем другое.
— Почему другое?
— Конечно, другое… Теоретического семинара мы здесь разводить не будем, но кратко скажу. Да, скажу… Ну, вот предположим, что Пана вдруг заболела и умирает… Да, предположим, что умерла. И остаются при Василии трое детей. Трое! Пошла бы ты за него? Стала бы им матерью, чтобы стирать, нянчить, ночи бессонные проводить? Что молчишь?
Она посмотрела и спрашивает с легонькой усмешечкой:
— А вы бы женщину с тремя детьми взяли бы?
— Если б любил — без колебания. А ты б не взяла… Верно я говорю? Не взяла, потому что у тебя игра.
Юлька потупилась, а я продолжил:
— Слишком ты все просто понимаешь. Пусть не игра, так назови — что? Для меня только два полюса: или любовь или забава. Третьего не понимаю. Так вот, если бы ты сказала: «Да, и его возьму и детей его, хоть десятерых, потому что счастья и жизни самой без него не представляю», — то я бы в твою любовь поверил, поклонился бы тебе и сказал: «Прости меня, глупого старика. Забыл я, видно, по старости лет, что такое любовь, не узнал ее в тебе, не прими за обиду мои глупые речи. Вижу, что Василий твоя судьба… Ничего тут поделать нельзя, иди смело к своему трудному счастью». К трудному — пойми… Но ведь этого нет… Нет и не будет. Так вот я и говорю: красавица ты плюс умница, хотя и не всегда… Да разве это тебе нужно? Украденные минутки, счастье за углом, украдкой, горем чужим прогорклое? Тебе замуж пора. Полюбить тебе пора по-настоящему, без оглядки, без хитрости. Семью пора заводить.
— Вы считаете, если семья, так и счастье? Тоже слишком просто. В семьях-то, может быть, больше всего горя и бывает. Разве не так? Если я под бумажкой подписалась и мужчина рядом свою подпись поставил, так вы думаете — все проблемы решены?
— В этой области, думается мне, все зависит от сочетания и обстоятельств. У меня, например, в свое время сочетание было удачное, а обстоятельства не сложились. А теперь обстоятельства благоприятствуют, а сочетание уже утрачено — характер к характеру уже прилепиться не может. А вообще говоря, я тут много меньше других знаю. Собственного опыта с гулькин нос, а по книгам ты и сама знаешь.
Да, замуж тебе пора. Извини, конечно, что на такую тему речь завел. Оно вроде бы и не принято, но я старый — мне можно. Семью тебе надо. Рожать надо. И нечего краснеть. Правду я говорю. А то хватишься, а поздно будет… Не рожать, я хочу сказать, а любить по-настоящему, без хитрости. Опять что-то возразить хочешь? А ты не возражай. Я ведь и не жду, что ты мою правоту так с ходу и признаешь. Ничего ты сразу не признаешь… Самолюбие не позволяет. А все же задумайся… А Пана… Что Пана? Не Василий ей нужен был, и не она — Василию. Ему б действительно такую, как ты. Но теперь это дело прошлое. Не тебе здесь исправлять. Пусть они сами свои проблемы решают. У них дети — это теперь главный довод против того, чтобы молодым чувствам поддаваться…
Так и сказал. Все это я ей выговорил и вдруг так устал, так устал — взял бы и лег. А она сидит и как будто еще чего-то ждет.
— Вот так, — говорю.
Присмотрелся повнимательней, а у нее по щекам текут ручьи. Вот уж этого я переносить спокойно не могу. А она сквозь слезы:
— Что ж поделаешь, если у меня все так сложилось неудачно… Просто хуже некуда… И если хотите знать, кроме Василия, никто мне никогда так мил не был. Называйте это как хотите, а только с ним я радость женскую и узнала… Никого лучше его не встречала да, видимо, и не встречу. Вот так… А вы — любовь, нелюбовь…
Посидели молча, потом она говорит:
— Пойду я.
— Иди, — говорю. — А письмо-то возьми. И еще на досуге почитай, подумай. А на меня не сердись. Обидеть у меня и в мыслях не было.
— Так что ж теперь делать?
— Я за тебя не решу.
…Эх, Юлька, Юлька! Крученая душа. Что-то из нее выйдет? Может, всю жизнь будет клониться из стороны в сторону, а может, год-другой — и выпрямится? Это больше всего от нее самой зависит. Впрочем, не только от нее, а и от того, человека встретит ли. Для девушки это факт первостепенной важности. Да и не только для девушки. К примеру, Гошку нашего взять. Приехал — фу-ты ну-ты, не подступись, никто ему не нужен, родное село вроде транзитной станции, на родню наплевать, свобода превыше всего. А сейчас, смотри-ка ты, жизнь взнуздала, сам не заметил как. Сначала болезнь матери, потом, весьма кстати, отсутствие денег, затем Варя, потом хочешь не хочешь — работа. Так одно за другим — и, глядь, под ногами уж новая дорога, и наш герой, хоть и спотыкаясь, по ней путь держит. И от всей его философии один пшик остался. Вот этим и прекрасна молодость, что не поздно перемениться, что душа не проржавела и навстречу доброму готова кинуться… Готова-то готова, однако, если вникнуть, есть один изъянец — и весь он в таком вопросе: много ли Гошка сил приложил, чтобы на новый путь встать? Все, можно сказать, само ему в руки шло. Больше покорялся, чем преодолевал, больше готовое брал. Вот это меня не тревожит. Что не по́том и кровью добыто — прочно ли?
Вот почему я рад, что ему — в армию. Армия таким больше матери родной нужна. За два года дисциплинка армейская в плоть и кровь войдет.
А главная удача, что Варю встретил. Ему-то удача. А ей? Не очень надежный он спутник. Только б не обижал. Она не такая, чтоб чуть что — фыркнула, и в сторону. Она долго терпеть может. Всю жизнь для любимого изломать способна, на верную гибель пойдет, но не отступит… Знает ли он это? Нет, видно. Еще не дошло. Годы пройдут — поймет, может быть, с кем жизнь его соединила.
Только мне ничего не переменять, ничего не перестраивать. Незачем и леса сооружать — не успею. А жить надо. Ой, как надо. И любопытно и необходимо.
Первое время, когда люди намекали о свадьбе, Анна Леонтьевна отшучивалась, а сама думала: «Какая теперь свадьба. На смех, что ли?» Да и не знала она, как сложатся отношения. А когда прошло время, задумалась — а почему бы и не устроить свадьбу? Разве мало теперь случаев, что сперва сойдутся, а потом женятся? Так чем ее сын и Варя хуже других? За что же их счастьем обделять?