Семенов потянулся, устало потрогал пальцами переносицу.
— Понимаю, — посочувствовал он и предложил. — Знаешь что? А давай-ка выпьем?
— Давай…
Пили теплую водку из низких рюмок. После третьей рюмки Бухалов сказал:
— Найти бы местечко такое… тихое. Отдохнуть от всего… В две недели проект закончу.
— Есть такое место. Могу написать, — Семенов поджал под стул ноги и сцепил на животе руки. Молча посидев, спросил: — Так писать?
— Пиши… если не лень.
А через неделю Юрий Петрович уже спрыгивал с высоких ступенек электрички на маленькой железнодорожной станции. Шофер попутной машины, напряженно согнув спину, непрерывно крутил штурвал то вправо, то влево. Машина тяжело переваливала через бугры сосновых корней, а ветки деревьев скребли по железу ее кабины. Остановились возле старой высокой сосны.
Сосна стояла, тяжело подав к дороге мощный ствол, покрытый темными, будто отсыревшими наростами. Почерневшая верхушка торчала над лесом, узловатые ветки раскинулись широко и свободно, и под сосной, вся в пятнах солнца и теней, залегла небольшая полянка. На стволе было глубоко вырезано: «Подвиг». Душистая смола затянула буквы, и слово светилось, казалось, отлитым из латуни.
«А просто так жить не хочется?» — Юрий Петрович весело подмигнул дереву.
Тропинкой, пробившей папоротник, он вышел к старому дому, но решил сначала умыться с дороги и прямиком по косогору, шагая, как по ступенькам, по замшелым, вросшим в землю камням, спустился к озеру.
У воды сидел на большом валуне мальчишка и сторожил красноватый, выструганный из сосновой коры поплавок. В обнаженных корнях дерева стояла плетеная корзина, а на дне ее, выстланном лопухами, одиноко лежал окунь — распустил оранжевые плавники и безразлично пучил глаза.
Бухалов поддел пальцем рыбу за белое брюшко.
— Улов у тебя богатый.
Присел на корточки, свесив с колен крупные кисти рук. Мальчишка покосился на него и небрежно плюнул в воду у камня.
— Клев больно плохой сегодня.
В прозрачной воде проглядывалась черная коряга. Возле берега косяком стояли мальки, упрямо тыкались в округлый бок осклизлого зеленого камня темными точками — головками. Внезапно косяк отхлынул от камня и стремительно пошел в глубину. Наперерез малькам по плотному волнистому дну метнулась из-под коряги одна тень, другая… Юрий Петрович сжал руками колени, подался к воде и прошептал, придерживая дыхание:
— Ловись, рыбка, большая и маленькая.
Поплавок косо ушел в воду. Мальчишка спрыгнул с камня и вздернул удилище. На берег тяжело шмякнулся большой окунь, забил по гальке плоским хвостом. Упав на рыбу голым телом, мальчишка запустил руки себе под живот, ухватил окуня за жабры и посмотрел на Бухалова. Лицо возбужденное, охваченное пламенем охотничьего азарта, глаза большие, темные от восторга.
— Как это вы?!
— Что? Рыбу-то приманил? А просто… Звать-то тебя как?
— Генка.
— Ага, Генка. А живешь ты, Генка, во-он в том доме. Угадал?
— И верно-о… Та-ам.
— А я ведь как раз туда и иду. Проводишь меня?
Положив окуня в корзину, Генка прислонил удилище к дереву. Шел рядом с Юрием Петровичем и все просил рассказать, как же это он приманил рыбу. В ответ Бухалов только улыбался.
Вечером того дня, как Бухалов поселился в доме, Аверьяновна мрачно сказала:
— Нажили колготу.
Тамара Сергеевна засмеялась: поняла, почему старуха так говорит. Сама она, показав утром Юрию Петровичу комнату, поднялась наверх, на метеостанцию, постояла возле приборов, а потом легла грудью на подоконник и, отстранив от лица ветки, выглянула в окно. Слышно было, как ходит внизу Бухалов, стучит каблуками по полу.
К дому подошла Аверьяновна. Подняла к Тамаре Сергеевне темное от многих морщин лицо и спросила:
— Из етих? Туристов? — не дожидаясь ответа, добавила. — Ходют и ходют. И чтой не сидится на месте? Те хоть компанией ходют, а этот — один.
Юрий Петрович, увидев ее в окно, сказал:
— Во! Вас-то, кажется, мне и нужно. Вы не возьметесь для меня обед готовить? А то умру с голоду.
Голос его из пустой комнаты звучал так, точно он говорил в рупор. Аверьяновна отчужденно поджала бледные губы.
— Дык я…
— Вот и отлично, — обрадовался он. — Всегда говорил — мир не без добрых людей.
— …чай не повариха тебе, — досказала старуха.
— А я неприхотливый. Как сумеете. Все съем.
Она выпрямилась, сказала обиженно:
— Ты что думаешь — готовить не могу? Перекрестись. Чай, не даром на свете прожила.
— Я так и думал сразу. Вот распакуюсь и принесу деньги. В какой валюте лучше? В рублях, в долларах? А, может, в лирах?
Аверьяновна сердито махнула рукой.
— Ну тебя, право что… Неси, какие есть.
Повернулась резко и, не оглядываясь, прямо держа плоскую спину, зашагала к себе.
Глубоко вздохнув, Генка нырнул и открыл под водой глаза. Снизу, со дна озера, навстречу поднимались негреющие лучи; там, на дне, казалось, лежало второе солнце, озерное, зеленое, мягкое. Он опускался, тянул к нему руки, зыбкие и странно длинные в воде, а солнце опускалось все глубже и глубже, призрачно переливаясь, маня его своим светом. Затеснило грудь — не хватало воздуха. Он перевернулся и посмотрел вверх. Поверхность озера, изломанная легкими всплесками, была высоко над головой. По ней, медленно перебирая ногами, плыл Юрий Петрович, тянул за собой бурунчик. Над ним светило солнце, земное, горячее.
Генка вынырнул, отдышался и закричал:
— Дядь Юр-ра-а-а!.. А там другое солнце!
— Где?!
— А на дне!
Сверкнув, как рыба хвостом, мокрыми ногами, Бухалов ушел под воду. Скоро показался опять.
— И верно.
Выбравшись на горячий песок, Генка побежал, широко разбрасывая ноги, замахал над головой сиреневой майкой, как флагом. Устал и сел, запыхавшийся, возле самой воды, сыпал золотистыми струйками песок из ладоней на ноги. Все этим летом он воспринимал здесь свежо. Закончив в соседней деревне начальную школу, он впервые жил зиму не дома, а в городе — в интернате — и соскучился по лесу, по озеру, по дальним, поросшим соснами горам, похожим на синие тучи, встающие за лесом. И теперь водил Юрия Петровича по знакомым местам, сам открывая их словно заново.
Утрами под черемухой Бухалов делал зарядку. Лицо его после сна было розовым, на руках и спине ходили мускулы. Генка натягивал майку, торопливо бежал вниз и пристраивался рядом.
— Раз, два… Раз, два… — приседая, командовал Юрий Петрович.
После зарядки они шли на берег озера, к роднику, одетому в окованную железными обручами бочку без днища — гнутые доски почернели и набухли от воды, словно спаялись. Юрий Петрович маленькими глотками пил ледяную воду и уверял, что пить ее перед едой очень полезно. Потом купались, завтракали и часто уходили в лес. Возвращались к обеду — с белыми царапинами на коже от веток, облепленные паутиной. От нагретых тел пахло травами и хвоей.
Иногда ловили рыбу. Тогда разжигали за домом костер и в закопченном чугунке варили уху. Бухалов кричал Тамаре Сергеевне и Аверьяновне:
— Идите есть уху с дымом!
Ели, сидя на траве, горячие тарелки ставили в колени.
Тамара Сергеевна обычно от ухи отказывалась. Но как-то проходила она мимо костра, мельком глянула на сына, и у нее тревожно дрогнуло сердце: показалось, что Генка выглядит сейчас совсем не так, как обычно, словно сразу повзрослел на несколько лет. Сначала она не поняла, в чем дело, потом догадалась. Прическа… Волосы у него отросли, последнее время он все ерошил их и ерошил перед зеркалом, а сегодня, намочив, уложил назад и чуть вбок, как у Юрия Петровича.
Она присела у костра, прикрыла ноги широким подолом платья.
Бухалов торжественно подал ей тарелку.
— Наконец-то вы снизошли до нас.
Тамара Сергеевна задумчиво смотрела на сына и не ответила. Давно уже она не чувствовала себя такой потерянной — с тех самых пор, как разошлась с мужем. Она прожила с ним три года, когда узнала, что у него есть другая женщина. Может быть, все как-нибудь и уладилось бы, если бы муж был с ней честен. Но он изворачивался, как мог, уверял, что это сплетни, а потом наигранно рассмеялся и махнул рукой: «Ах, да подумаешь, важность какая… Люблю-то я тебя». Ей стало противно, и она ушла от него, уехала сюда, к озеру. Тогда думалось: одинокой она не будет — у ней есть сын.