Так и молчали они, как чужие, на краю перрона, среди людского горя, смеха и слез. И только когда голосистая медь оркестра расплескала над головами людей всем памятный марш, вздрогнула Наташа и обвила руками шею Михаила. А когда тронулся состав и бросились следом за ним солдатки, она тоже молча побежала рядом с вагоном, пока дорогу ей не преградил высокий станционный забор. И тогда, перекрывая все голоса и грохот колес, долетел до Михаила родной голос:
— Жду-у-у!..
...Михаил вздрогнул и раскрыл глаза. Ему вдруг показалось, что голос Наташи прозвучал где-то рядом, в чужой, трофейной машине. Затаив дыхание, он лежал и ловил каждый звук, каждый шорох.
Но и в машине и вокруг было тихо. Спокойно тикали часы в шоферской кабине, отсвечивая фосфором стрелок, да где-то далеко зловеще переговаривались пулеметы.
И все же беспокойство, которое так неожиданно закралось в сердце, не оставляло старшего сержанта. Что-то тревожило его, и он, чтобы отвести от себя эту тревогу, осторожно сед и посмотрел в открытое окно.
...То, что он увидел, на какое-то время заставило Михаила оцепенеть. Шагах в десяти от машины лежал человек и при слабом зеленом свете фонарика разглядывал карту, разостланную на траве. На карте чернели пистолет и компас.
И пистолет и компас были немецкими, в этом Михаил ошибиться не мог. Но кому они принадлежали? За последнее время такие вещи попали в руки многих наших людей.
Осторожно взведя затвор автомата, Шаповалов на мгновенье задумался. Что делать? Стрелять? Нельзя. Можно убить своего. Окликнуть? Тоже нельзя. Если это немецкий разведчик, то он тут не один, а если даже один, то легко сможет удрать: вокруг — кусты. Остается одно: подкрасться к неизвестному как можно ближе и посмотреть...
Но незнакомец опередил Шаповалова. Фонарик почему-то вдруг выпал из его руки, лег на карту лампочкой вверх, и Михаил увидел эсэсовскую фуражку с высокой тульей и узкий белый крученый погон на черном плече. Освещенное лицо эсэсовца было перекошено, ощеренные зубы крепко сжаты. Казалось, что кто-то сзади всадил ему в спину нож.
— О, майн гот! — долетел до Михаила сдавленный стон, и голова эсэсовца, как скошенная, легла на карту.
![Гроза зреет в тишине img_4.jpeg](https://litlife.club/books/277604/read/images/img_4.jpeg)
«Раненый немец? Как мог он очутиться здесь, за рекой?»
Михаил осторожно тронул дверцу. Она открылась легко, без единого звука, и он, держа автомат наготове, вышел из машины. Немного постоял, прислушиваясь и озираясь, потом тихо-тихо подкрался к немцу.
...Это был полковник-эсэсовец, рослый и грузный. Уткнувшись лицом в карту, он лежал без сознания. У него, кажется, была перебита правая рука. Она неподвижно лежала на земле, вывернутая ладонью вверх, и ее пальцы даже при свете зеленого фонарика казались черными.
Одежда эсэсовца была мокрая, и Шаповалов сразу определил, что немец пришел сюда из-за реки. Видно, он целый день пролежал на поле боя, прикинувшись мертвым или потеряв сознание, а теперь вот очнулся и решил отыскать своих. Где они, свои, — он хорошо не знал, и потому кинулся в ближний лес, чтобы уже тут, вдали от людских глаз, определить по карте нужный путь отступления. И вот силы отказали ему, он лежал в глубоком забытьи, лежал и не знал, что спешить ему уже больше некуда и что путь его окончен...
Обыскав карманы фашиста и убедившись, что там никакого другого оружия нет, Михаил забрал пистолет, отстегнул офицерский планшет, набитый бумагами, и, связав полковнику ноги, сел на трухлявый пень. Надо было решить, что ему теперь делать с пленным фашистом.
Шаповалов отлично понимал, что ему в руки попалась важная птица, которая, безусловно, много знает, и ему становилось страшно от мысли, что эсэсовец может не очнуться и умрет раньше, чем вернется капитан Кремнев. Может, рискнуть и отвезти его сейчас же в штаб армии? Дорога туда хорошая...
Шаповалов отцепил от пояса фляжку, поболтал ею около уха. Там плескалось несколько глотков разбавленного спирта — энзе, который он хранил на «черную минуту».
«Эх, черт с ним, пусть пьет, только бы не подох раньше времени», — махнул рукой Михаил и, опустившись перед эсэсовцем на корточки, осторожно приподнял его голову. Полковник замычал и, не открывая глаз, простонал:
— Луиза?
— Пей, Луиза! — рассмеялся Михаил и в тот же миг отлетел под куст от сильного удара в грудь.
— Ах, дьявол! Да ты еще вон какой здоровый! — выругался Шаповалов и с ловкостью рыси вскочил на ноги.
Эсэсовец черным гадом извивался на земле, стараясь здоровой рукой разорвать путы. Опустив автомат, старший сержант усмехнулся и сказал на безукоризненно чистом немецком языке:
— Не старайтесь, полковник. Веревки новые, а узла моего еще ни один ваш солдат развязать не смог.
— Вас? — раскрыл рот эсэсовец и замер, уставившись на разведчика. Михаил поднял с травы фляжку, снова поболтал ее. В ней уже ничего не было, и это возмутило старшего сержанта до глубины души.
— «Вас», «вас»! — презрительно передразнил он эсэсовца. — Спирт, гад, вылил! Теперь смолу пей!..
— Кто ты? — недоуменно спросил эсэсовец.
— Успеешь, познакомимся. А пока сиди вот и не дергайся, — строго пригрозил Шаповалов. Теперь он был уверен, что пленный эсэсовец будет жить, и — успокоился.
Но не мог успокоиться эсэсовец.
— Кто ты? — настойчиво повторил он. — Камрад? Немец?
И, будто ему в ответ, откуда-то, видимо, с дороги, долетел зычный голос Кремнева:
— Шаповалов! С кем это ты балакаешь? Выгоняй машину!
— Р-русские? — чуть слышно выдохнул эсэсовец.
— Да, русские, — по-немецки подтвердил Михаил и крикнул:
— Товарищ капитан! Идите сюда на минутку!
Затрещали сухие сучья, и из тьмы вынырнули трое.
Первых двух — Кремнева и Филиповича — Михаил узнал сразу. Третий был ему не знаком.
— Ну, что тут у тебя случилось? — недовольно спросил Кремнев, остановившись возле машины.
— Да вот, товарищ капитан, немца поймал, — ответил старший сержант и осветил фонариком эсэсовца. Тот испуганно прикрыл здоровой рукой глаза и приподнял голову, очевидно, стараясь понять, что с ним хотят делать. Кремнев и Хмара переглянулись.
— Полковник. Обер-фюрер войск СС, — шепнул Хмара на ухо Кремневу. — Вот это гусь! А ну-ка спроси у него, из какой он дивизии?
— Из Берлина, — услышав вопрос, ответил Шаповалов. — Видимо, приехал под Ржев поднимать боевой дух. Вот его удостоверение, а вот еще, видно, очень важные документы, — добавил старший сержант и передал Кремневу полевой планшет эсэсовца.
При свете фонарика Кремнев и Хмара вынули из планшета большую оперативную карту и, развернув ее на капоте автомашины, начали всматриваться в разноцветные линии, условные знаки и цифры.
— Четвертый танковый корпус? — Хмара вопросительно посмотрел на Кремнева.
— Такого на нашем участке не было, — ответил Кремнев. — Видимо, откуда-то перебросили.
— Ровно месяц назад этот корпус был во Франции.
Услышав слово «Франция», эсэсовец насторожился.
Это заметил Кремнев и, старательно подбирая слова, быстро спросил по-немецки:
— Полковник! Четвертый корпус прибыл сюда из Франции в начале октября?
— Я, — застигнутый врасплох точным вопросом, ответил эсэсовец.
— Какие еще новые части прибыли на этот фронт?
На губах полковника заблуждала скупая саркастическая усмешка.
— Капитан, — проговорил он почти спокойно. — Даже эсэсовцы, о которых, надеюсь, вы довольно много наслышаны, не допрашивают своих пленных связанными.
Кремнев кивнул Шаповалову, и тот неохотно развязал фашисту ноги. Эсэсовец медленно встал, выпрямился во весь свой завидный рост и произнес:
— Благодарю, капитан. Но разрешите мне на ваш вопрос не отвечать. Я — немецкий офицер и, надеюсь, вы поверите: больше того, что сказано в моих документах, я не скажу.
Кремнев и Хмара снова переглянулись. Шаповалов перевел сказанное. Хмара усмехнулся:
— Играет роль героя. Ну, да ничего. Едем. В штабе армии заговорит. Просите его в машину.