— Мам, ты сроду не усидишь, коль дело есть. Нас четверо осталось, полегче. Нет, ты чего-то сго́рчилась?
— Сгорчишься…[18]
— И вот нагружает душу всякой всячиной.
— Душу-то? Не нагружаю, сынок. Сызмалетства она загрузла. Баржу-ту на берег вытащут. День — пристала к песку. Понадобится сдвинуть, дак покуда отдерут днище от берега, часами корячутся. Неделю простоит — загрузнет в песок, без лошадей не сдвинешь, а месяц ли, целое лето, дотолева укоренится, пароходом надоть стаскивать. Загрузла моя душа в неусыпных трудах и заботах.
— Ты не исключение. Все живут таким образом и в таких обстоятельствах.
— Спорю, ли чё ли. Просветы, сынок, должны быть.
— Это верно.
— Ты вот на курортах бывал.
— К сожалению, иждивенцам путевок не дают.
— Мы и так словно на курортах живем.
— Не мною заведено.
Никандр Иванович сел на табуретку, покрашенную белилами. Окна загородили тополя. Чтобы посветлей было в кухне, все в ней покрасил белилами.
Заметил он: выдаются дни, когда на людей нападает какой-то стих; они раскидывают чувства и мысли на собственную долю, а заодно и на судьбу страны, потому что их от нее не отделить, как не отделить историю земли от истории солнца. Заметил он и другое: если человек не доволен личной судьбой, он ищет виноватых, и, как ни странно, среди родной семьи. В разговоре с ним Степанида не виноватила его, тем не менее он подумал сейчас, что она затаила свою к нему укоризну. Мать прямолинейней. Укорила тем, что будто он ее эксплуатирует. Верно, она не полностью взваливала на него вину, поскольку ежедневно с о п р и к а с а е т с я с общим через ожидание невестки из магазинов, да от этого ему не легче: все равно, подозревает он, мать еле сдерживается от обвинения, что он гробит остатки ее старости. Правильно, конечно, рассуждает: просветы нужны и даже в преклонном возрасте. Молодым этого не сознавал. Представлялось, коли они в годах, теперь им ничего не надо: могут носить какую угодно одежду, развлечения закончились для них, взаимные ласки тоже. Когда встречал нарядившихся в новое, красивое, глаженое стариков (они, по тогдашней мерке Никандра, начинались лет с тридцати), иначе и не судил о них, как презрительным выражением: «Вылупились…»
Видя их на танцах, на сеансах немого кино, в городском театре, сердился: «Не сидится ветоши дома». Случалось, что ненароком заставал и х в обнимку, а то и целующимися, совестил про себя: «Неужели не нацеловались? Пора бы закруглиться». Да-да, эти проявления в с т а р и к а х он относил к ненормальностям человеческой породы. Он думает по-другому давным-давно. Да чего там: все, кому не стукнуло сорок, для него молокососы. Потому он и не отменяет плана, совместно со Степанидой, о поездке на Инзер. Потому и воспринял как естественное заявление матери о п р о с в е т а х. Отправить бы ее в сад. Подышит свежим воздухом. А сколько красоты! Отвезет в сад завтра же. Только вот… Завязано… Просто узлы вяжутся, попробуй развяжи. Что-нибудь другое придумает. Почти всю жизнь возле него. И всегда он у нее на первом месте, на свету и на согреве. Сама-то в тень себя. Сама-то в сыром сумраке. Недаром гаснет зрение и зябнет даже в июле.
— Никаша, слышь? Не задумывайся. Ну их, курорты. В сад на денек поеду. В саду теперича благодать.
— Мам, повремени маленько. Честь по чести сам отвезу.
— Дите, ли чё ли? Без тебя доберусь.
— В кузов не поднимешься: ступеньки высоко.
— Дак поручни.
— Поручни не по тебе.
— Подсадят.
— Повремени. Обещаю не затягивать.
— Ну вас всех… Просьба с маково зернышко, и жди.
Алюминиевым половником (это вдруг обидой взялось в сердце) он налил в тарелку супа. Суп казался пресным, хотя мать и приготовила его с кисляткой, за которой по его желанию Степанида вчера ездила на базар. Да еще накатила досада на себя: поговорить с женой поговорил, но не приласкал. Таится она, будто страсть полностью истребилась. Любил до сумасшествия. Так бы исчерпал за ночку-ноченьку. Неужели разлюбил? На фронт ушел — соблюдала себя, что соседи по Коммунальному, даже враждебно настроенные против ее строгости, и те ничего плохого не посмели сказать. Из сверловщиц перевелась на адскую работу — люковой коксовых печей. Благодаря этому, пожалуй, не дала загинуть ни детям, ни его матери и посылки ему присылала на фронт. Шутка ли по военному времени одной получать на сутки кило хлеба, по два дополнительных талона на сало — на каждый пятьдесят граммов, пол-литра молока, обязательных во время смены на огненных, сильно загазованных работах; да за то, что среди передовиков удерживалась, давали талоны на табак, на отрезы шелка и шерсти, на взрослую и детскую одежду, на обувку, на меха. Без чего можно обойтись, на продукты обменивала в деревнях. Зарплату, в пересчете на казенные и колхозные цены, огребала очень большую. Да и на рынке на ее ежемесячные деньги было бы можно купить мешка три картошки или буханок пятнадцать хлеба, но она почти все их отдавала на государственные займы и в пользу обороны. О великом чуде тылового самопожертвования редко кто заикнется сегодня: фронт да фронт. А он вот четыре года провел со смертью в обнимку, сотни товарищей перехоронил, а когда речь заходит о победе, не отделяет тыловую страду от фронтовой. Беззащитной травой были бы наши армии, прекратись хоть на день потоки оружия, боеприпасов и продовольствия из тыла. Там, где это случалось, коса смерти в момент выкашивала дивизии.
Приехал с победой, много ли было Стеше? Вроде бы тридцать два. А так изменилась за малый жизненный срок, что невольно к ней поохладел. Обычно не мог налюбоваться на ее зоревое тело. Друзья всегда восхищались: Стеша — кровь с молоком. Румянец не сходил со щек и после родов. Застал бледненькую, грудь усохла, сама исхудала. Матрена Савельевна, догадавшись о причине его пасмурного настроения, приступала к нему с уверениями:
— Нальется! Что природой дадено, никуда не девается в молодых летах. Голод — затмение на организм. Питание улучшится, она и обыгается.
Стеше доводилось слышать, как утешала его мать. Говорила ей, чтобы она понапрасну не обнадеживала Никандра.
И невестку увещевала Матрена Савельевна. Без мужчины выгорает кровь в нашей сестре: из алой делается черной. Почитай, зима была в ее жизни. Все в ней отутовело. Теперь очнется от занемения, точно береза весной. Ребеночка первым делом надо спроворить. И воскресит он Стешину красоту и справность.
Ничего Никандр так нетерпеливо не ждал в детстве, как вытаивания бугров. На их макушках, находившихся на обдуве, раньше всего прогревало землю, и там копьистые подснежники утрами прошибались сквозь старник. Встанет солнышко, он выскочит за околицу, а среди хрусткого и на вид замерзшего за ночь талого снега уютно-теплые лучатся подснежники. Подрагивают: вкрадчивый понизовик легонько перебирает на лепестках и стеблях сияющий мех. Потопчется, поскачет по ломкому насту, вслушиваясь в сахарный треск снега и в его упругие гулы, глядь, а подснежники уже распахнули чашечки. И летит он к ним, и, не боясь ознобить колени и простудиться, склоняется над ними, дышит и не может надышаться, потому что пахнут они росно и сладостно, как прутики тальника, когда снимаешь с них ремнисто-мягкую кору.
Росный и сладостный запах подснежников, которым природа отличила Стешу от остальных женщин, потерялся в проклятом военном времени. Раньше, едва Никандр склонялся к ее груди, мигом обвеивался ароматом подснежников. И не стало вовсе, не стало его: сколько ни мучил нюх, улавливал лишь запах каменноугольной смолы, кокса, сернистого дыма.
Однажды, когда они лежали без сна далеко за полночь, отворотясь друг от дружки, Стеша сказала, что фронтовой тлен навряд ли приятней заводского и что она согласна его отпустить, как только он подыщет себе свеженькую девушку или такую женщину, которая во время войны в сыр-масле купалась и никакого телесного урона не понесла. Он попросил у жены прощения: забылся, себя-то не учитывал. И в самом деле, не могли не втравиться в него запахи войны: земляночная духота, смрад артподготовок и чад пепелищ, карболовая вонь банных прожарок, где из обмундирования истреблялись насекомые, яд разложения в пору летних боев… Непрестанное потребление водки (красиво это только в песне: «Мои фронтовые сто грамм…») и всяческих трофейных напитков — чуть с чем смешаешь — не давало телу очиститься от похмельного перегара. Лишь на переформировании и в госпиталях, особенно в госпиталях, нутро истребляло из себя, по крайней мере ему казалось, газовую проказу пережженных спиртов.
18
Сгорчиться — сильно огорчиться.