Секретарша подошла к столу, заглянула в бумагу.
— Вчера, Дмитрий Николаевич. С курьером.
Вчера. А Зяблов умер третьего дня. Значит, мог подписать еще во вторник. Или даже в среду — в тот же день, когда прямо в кабинете его наповал прострелил тромб. Может быть, даже в тот же час, в тот же момент. Он повалился на стол, его унесли, а на столе осталась лежать подписанная бумага. Потом ее отправили в канцелярию, и там она прокантовалась еще денек, потом ее зарегистрировали в «исходящих», вручили курьеру.
И если бы этот тромб вырвался из вены секундой раньше, бумага осталась бы неподписанной. И тогда можно было бы надеяться…
Надеяться? При чем тут надежда! Ведь все, что здесь написано, в этой бумажке, — глупость, идиотизм. Даже останься Зяблов жив, Царев, не колеблясь, ринулся бы в бой. А тут всего-навсего предстояло схватиться с мертвецом…
— Бориса Яковлевича, — приказал Царев секретарше.
И когда тот вошел, сунул бумагу ему под нос — как фигу.
— М-да, — сказал Лясковец, прочтя. — Вы, кажется, соглашались на Государственную?
— А что? — грозно навис над ним Царев.
— Ничего… — Борис Яковлевич спокойно и грустно посмотрел ему прямо в глаза. — Это — каюк.
— Каюк?
— Да.
— Увидим, — тяжело задышал Царев. И снова ткнул кнопку звонка. — Галя, соедините с Башкатовым.
Лясковец вяло махнул рукой.
— Ты что машешь? Башкатов поддерживал наше предложение?
— Поддерживал.
— А кто теперь будет начальником главка?
— Башкатов.
— Ну?..
Вошла секретарша.
— Дмитрий Николаевич, Башкатова нет на месте.
— Как нет?
— Нет.
— Позвоните в приемную министра. Вероятно, он там.
— Я звонила. Нету. Министра тоже нет. Никого нет.
— Что за ерунда!.. — возмутился Царев и сам потянулся к телефону.
Но Лясковец остановил его жестом.
— Не надо, Дмитрий Николаевич. Они все — там.
— Где там?
— На Новодевичьем. Ведь похороны.
— Ах, да…
Царев в досаде заскреб подбородок. Но тут же, найдя решение, сказал Гале:
— Вызовите машину.
— Дмитрий Николаевич… — Лясковец одной рукой остановил в дверях секретаршу, а другой миротворчески осенил уже вскочившего из кресла шефа. — Не надо. Завтра.
— Завтра суббота. Выходной.
— Ну, в понедельник.
Царев, недобро раздувая ноздри, склонился к своему заместителю, заговорил вполголоса:
— А что я сегодня скажу Овсюку? Ты знаешь, как они ухватились за это!.. Что мы ему скажем вечером? Или будем анекдотами пробавляться?
И уже категорически распорядился:
— Машину.
Павел Иванович с трудом нашел место для стоянки, еле втиснулся. Одна сторона улицы, где кладбищенские ворота, была сплошь уставлена похоронными автобусами и все теми же «Чайками» и «Волгами». А вдоль другой бровки выстроились друг за дружкой импозантные «Мерседесы», хвостатые «Шевроле», горбатенькие «Фольксвагены», изящные «Таунусы». Но эти приехали не на кладбище, а к расположенному напротив Новодевичьего магазину с вывеской «Berioska». В этой «Бериозке», как знал Царев, располагая свободно конвертируемой валютой, можно было купить все: от русского птичьего молока до японского лысого черта.
Царев перебежал улицу, миновал ворота, торопливо зашагал по заснеженной аллее кладбища.
Справа и слева теснились гранитные и мраморные надгробья. Самые искусные и дорогие были спеленаты на зиму целлофаном.
Издали донеслось:
— «…мы провожаем в последний путь…»
Ему почудилось, что не только эти слова, но именно этот же голос он уже слышал два часа назад.
Однако это оказалось не началом речи, а концом.
Многоголосо и тягуче рявкнули трубы военного оркестра. И теперь это уже был тот самый шопеновский похоронный марш, мелодия которого всегда и пленяла слух, и приводила в смятение душу Дмитрия Николаевича.
Он поневоле замедлил шаг. Может быть, и вправду не следовало приезжать сюда?..
«Трам-там-та-там… та-ам-татам-татам-татам… Трам-там-та-там…»
Он ощутил, как гнетущая тяжесть сразу навалилась на его плечи.
Но в это мгновенье бой барабана вдруг сломался, разрушился, а в слаженный аккорд труб врезался фальшивый и дикий звук.
По эстакаде Окружной дороги, расположенной за кладбищем, несся громыхающий состав. Бесконечный состав нефтяных цистерн. Пронзительно сигналил тепловоз.
Царев встряхнулся, распрямил плечи.
Слева, с площадки, отведенной для прощальных митингов, потянулась процессия.
Он подошел ближе, встал на повороте. Теперь все двигались мимо него, и это было гарантией, что он не упустит Башкатова.
Чередой плыли венки. На красных подушечках несли ордена. Появился гроб — открытый, но поднятый так высоко, что покойника не было видно. Родные. Вот жена Зяблова в черном кружевном платке — ее поддерживают с двух сторон. Следом идет министр, заместители, академик Мазаев, с которым Дмитрий Николаевич стоял нынче в почетном карауле.
Башкатов. Длинный, на голову выше остальных.
Царев шагнул вперед и оказался с ним рядом. Тот посмотрел на Царева, глаза его были по-прежнему красны.
Дмитрий Николаевич почувствовал, как притихшая было злость вновь закипает в нем.
Он полез в карман, вытащил бумагу, которую прихватил с собой, развернул.
— Володя, что это?
Башкатов покосился на бумагу.
— А что?
— Я спрашиваю: что это?
— Как — что?
Они разговаривали почти шепотом, но в тоне Башкатова послышалось раздражение.
Процессия остановилась — впереди произошла какая-то заминка.
Они повернулись лицом друг к другу.
— Ты знал об этом? Визировал?
— Ну, допустим.
— Так как же…
— Товарищи, товарищи, — послышалось сзади.
Оказалось, что процессия снова тронулась и они оторвались от идущих впереди. Догнали.
— И ты согласен?
— Да, — ответил Башкатов.
Царев судорожно глотнул морозный воздух. Он был ошарашен. Он мог ждать чего угодно и от кого угодно — но услышать это от Башкатова? Ведь не далее как три недели назад, когда Царев докладывал ему о результатах применения новой методики на Печоре, тот выслушал все это с нескрываемым удовольствием, восхищенно ерзал в кресле, причмокивал губами…
Царев, понурясь, машинально переставляя ноги, шел в общем потоке людей. Теперь у него был именно тот вид, с которым человеку положено шагать за гробом.
Лясковец был прав. Не следовало ехать сюда. Надо было выждать пару дней, подробней разузнать обстановку, выработать тактику и с холодным сердцем, сжав зубы — в бой… Лясковец был прав. Этот мудрый Лясковец.
Но что же он, Царев, скажет нынче вечером Овсюку? И что Овсюк, вернувшись домой, расскажет людям, с которыми Царев встречался в Ясногорске?
Шествие опять остановилось. Теперь они пришли к месту.
Отсюда, из-за чужих спин и голов, не было видно могилы. Но долговязый Башкатов, что-то разглядев поверх всех, вдруг вполне миролюбиво подтолкнул в бок Царева. И глазами, глазами направил его внимание…
Дмитрий Николаевич увидел чуть в стороне памятник, прочел на мраморе: «Выдающийся русский революционер-демократ, поэт Николай Платонович Огарев. 1813–1877». Да, ведь его прах недавно перевезли сюда из Лондона.
Башкатов украдкой подмигнул Цареву: дескать, неплох сосед у Зяблова!..
Еще в институте Башкатов зарекомендовал себя среди студенческой братии очень интеллигентным, всесторонне развитым человеком. Поговаривали, что он, вроде бы, даже писал стихи.
Нет, это просто невероятно.
— Володя, — сказал Дмитрий Николаевич, — ты отменишь распоряжение Зяблова. Тем более что есть повод для пересмотра…
— Оно останется в силе.
— Но почему?
— Потому что ты смотришь со своей колокольни — а колокольня твоя, извини, мала.
— То есть?
— Одно дело Печора, а другое — Сибирь. Там ваши гениальные идеи нужны как рыбе зонтик. Сейсморазведка вполне справляется обычными методами. И где ни ткни — нефть… Ты сам это прекрасно знаешь. Обойдемся пока без электроники.