— Ты говоришь, как безумный, — поспешно перебивает его Паскуаль. — Завтра закажем обедню за мир в твоей душе. Если ты хочешь быть священником, то эта твоя жажда…
Мигель побледнел, виновато склонил голову.
— Ну, с меня хватит! — вскипел Диего. — В пустыне я, что ли, чтоб подвергать себя опасности бесконечных духовных размышлений? Ну вас к черту, мудрецы! Что это на вас накатило — серьезные разговоры за вином?
— Ах ты, суслик, мы ищем смысл жизни, — отозвался Альфонсо. — Я принимаю сторону Мигеля.
— Мигель заблуждается, — горячо говорит Паскуаль, растягивая в улыбке рассеченную губу. — Но я — вот увидите! — я спасу его мятущуюся душу! Тут ведь о спасении души речь…
— Вина! Вина! — кричит Диего. — Вина ради спасения всех нас!
Мигель прошел по Змеиной улице, по проспекту Божьей любви и, собираясь свернуть к Кастелару, вышел к Большому рынку.
Сегодня пятница, Венерин день — день, знойный и душный, словно в раскаленной печи. Тяжелые тучи залегли над городом, от мостовой, накаленной солнцем, пышет жаром, и по этой жаровне тенями бродят люди. В это время дня замирает жизнь рынка, открыты только лавчонки, где продают питьевую воду, цветы да образки святых.
Капуцин, продающий святые реликвии, ведет разговор с цветочницей.
— Букетики твои — семена греховности.
— Это почему же? — хмурится худая женщина, склонившись над корзиной роз.
— А вот почему: подойдет кабальеро, купит розу — и куда он потом идет? На Аламеду, так? Там он бросает розу в девушку, она ее поднимает — и готово дело.
— Что готово-то? Какое дело?
— А несчастье.
— Вот как? Почему же несчастье? Как раз наоборот! От розы этой обоим им выходит…
— Несчастье, говорю тебе, — стоит на своем продавец святынь. — Выходит от этого или муж под башмаком, или покинутая дева.
— Зато до этого — любовь! — восклицает цветочница.
— Прямой путь к несчастью, — хмуро твердит капуцин.
— Ах ты, старая сова! — вскипает цветочница. — Зелен тебе виноград, и самому не достать, и для других жалко, вот и сваливаешь все на мои розы! Да разве и без роз не сходятся люди?
Женщина не замечает, что в запальчивости свидетельствует во вред собственной торговле, и Мигель, прислушивавшийся к спору, говорит ей:
— Я хотел купить розы, но раз ты утверждаешь, что можно обойтись без них, не стану покупать.
— Ваша милость! — взвизгивает девушка. — Какой дурак и подлец сказал вам, что можно познакомиться с дамой без букета?
— Да ты сама и сказала, — замечает Мигель, а капуцин хохочет так, что его жирное брюхо колышется.
— Я? Ах ты, ворона, залягай тебя осел! — обращает цветочница свой гнев на монаха. — Ну что ж, я несла чепуху, это он меня околдовал, ваша милость, этот злодей, этот…
— Эй, поосторожнее, глупая баба! — обозлился капуцин. — Ваша милость, не берите у нее ничего. Купите лучше святой образок с отпущением грехов. Две штуки за три реала, большой выбор — от пречистой девы до святого Ромуальдо…
— Не слушайте его, ваша милость! — перекрикивает монаха цветочница. — Роза приятна для взора и обоняния и признак хорошего тона! А что образок? Кусок бумаги, гроша не стоит…
— Мои образки и ладанки — свячены, грешная женщина! — гремит монах. — Вот донесу на тебя…
Мигель перехватил цветочницу, которая бросилась было на монаха, и тем спас, быть может, глаза последнего от ногтей разъяренной женщины:
— Довольно! Давай сюда розы.
— Весь букет, ваша милость?
— Да. Вот тебе серебряный.
— У меня нет сдачи, ваша милость, — жалобно протянула цветочница.
— Не надо, — отмахнулся Мигель, и женщина бросилась целовать ему руки.
Он кинул серебряный и монаху. Разъяренных противников объединяет теперь чувство признательности, и оба дружно выкрикивают вслед Мигелю слова благодарности.
А внимание его уже привлечено женщиной, идущей впереди. Походка ее легка, упруга, женщина словно танцует, шуршат шелка; благовонное облако окутывает незнакомку. Она садится в носилки, возле которых стоят два лакея, — мгновение, доля секунды, но Мигель успевает разглядеть крошечную туфельку и нежную лодыжку.
Он остановился — по тому немногому, что открылось его взору, воображение дописывает красоту этой женщины. В ту же минуту звонкий голосок произносит:
— О, кузен Мигель!
И удивленный Мигель видит: из носилок выглядывает Фелисиана.
— Как я рада случаю, кузен, видеть вас… Да еще с букетом роз! В гости? К Изабелле?
— К вам, — против собственной воли отвечает Мигель и кладет цветы ей на колени.
— Спасибо, Мигель. Как мило, что вы подумали обо мне!
Мигель смущенно шагает рядом с носилками, слушая болтовню дамы и изучая ее живое лицо.
Во дворе своего особняка Фелисиана вышла из носилок и, опершись на руку Мигеля, поднялась по лестнице.
Она повела гостя по дому.
Мигель поражен. Тяжелую, угрюмую роскошь дворцов, известных ему, здесь заменили вкус и изящество. Всюду — цветы, мягкий свет, цветные экраны, всюду — комфорт, говорящий о лени, матери всех пороков.
В будуаре Фелисианы — живописный беспорядок. Веера на столах и кушетке, как спящие бабочки, огромные перья страуса воткнуты в решетки окон, сетки для волос, белые и черные кружева бахромчатых мантилий, гребни, горделивее зубцов на стенах замков, вуали, нежные, как след детского дыхания на слюдяном окне, пестрые шали, святые реликвии, карнавальные маски, ниточка бус, алых, как капли вишневого сока, ниточка жемчуга, словно цепочка замерзших слез…
Смеркается, Фелисиана говорит все меньше, все реже, голос ее все тише, все ниже — и горло Мигеля пересыхает.
Молчание — давящее, опасное.
— Вы живете здесь, как цветок в оранжерее, донья Фелисиана.
— В одиночестве, дорогой кузен. Погибаю от одиночества. Супруг мой уже год как уехал за океан, а я не могу к нему… Ах, когда же он вернется? И что мне делать с моим одиночеством?
Слезинки на ресницах в предвечерних сумерках, и красиво очерченные губы дрожат, чтобы вызвать сочувствие.
— Ах, была б у меня хоть одна душа, к которой прибегнуть в тоске…
— Я ваш, донья Фелисиана.
Обхватила его руку обеими ладонями, А они — теплые, и благоухание исходит от женщины.
— Не называйте меня больше доньей, обещайте, Мигель!
— Обещаю, Фелисиана.
Она погладила его по голове.
Мигель дрожит, как в лихорадке. Тоска по любви. Страх перед любовью.
Рука Фелисианы гладит его щеки — теплая, ласкающая рука.
Сумбур и кружение в голове.
— Вы нравитесь мне, Мигель.
Голос женщины — охрипший, беззвучный. Ее губы приближаются к его губам.
Страх Мигеля сильнее любовного голода.
В подсознании дремлет ужас перед грехом. В сознании — робость, растерянность, стыд.
Вырвался из объятий, без единого слова бежал из будуара, бежал из дома, бежал по темным улицам, тяжко дыша.
Вечер прохладными пальцами остудил его лоб.
Остановился.
Я бежал, как трус. Чего я боюсь? Мигель Маньяра боится! Удирает трусливо! Отчего? Почему?
Стиснул ладонями виски.
Заговорил — и голос его жесток и горек:
— О матушка! Падре Трифон! Вы бы порадовались… я избежал соблазна. Устоял. Увы, устоял!..
Спасаясь от дождя, друзья затащили Мигеля в заведение «У херувима», что на улице Торрехон, куда сами они частенько заглядывали по студенческой привычке.
Спустились по ступенькам в просторный зал.
— Эй, сестрички! Где вы там? — позвал Альфонсо. — Мы промокли до нитки! Скорей вина, надо и внутренность промочить, чтобы уравновесить небесную влагу!
В зале мерцает несколько свечей; ни души.
— Гром и молния! — кричит Альфонсо. — Эй, девочки! К вам — гости дорогие!
Несколько красных завес по сторонам зала откинулось, из-за них выглянули девичьи лица.
— Дон Альфонсо! Добро пожаловать. Сейчас выйдем.