— А вот этого как раз делать и не следует — переводить штабс-капитана Орлова в Петербург.
— Вот как?! — воскликнул Сухомлинов не без иронии. — Это почему же, любопытно, племянница? Боевой офицер, кавалер ордена святого Георгия — почему бы ему и не быть, скажем, в генеральном штабе или при военном министре офицером для поручений?
Мария грустно улыбнулась, но все еще пылавшее лицо ее ясно говорило, что ей было не до улыбок, и она лишь старалась держаться как положено, но ответила:
— У нас, в Петербурге, уже есть восьмое чудо — отвратительное, мерзкое, гадкое, унижающее Россию, позорящее трон, оскорбляющее православие, церковь. И поклоняются этому чудовищу, к великому прискорбию, весьма именитые дамы и господа из высшего света, а некоторые раболепно заискивают перед ним и делают подношения, с позволения сказать, позорящие честь и достоинство женщины.
— Ты со штабс-капитаном Бугровым виделась? — спросил Сухомлинов, как будто и не слышал ее слов. — Мне кажется, твоими устами глаголет Николай. И я, кажется, правильно поступил тогда, после той дурацкой дуэли, когда просил за него государя, да еще писал Реннен-кампфу, чтобы он открыл для него вакансию по артиллерийской части. Конечно, это расстроило ваш возможный брак, но все, что дает бог, — к лучшему, хотя я полагал, что он — почти мой зять. И родитель его полагал, твой почти крестник по Киеву. Помнишь ведь?
— Я отказала Николаю уже дважды. И откажу в третий раз, если он вздумает делать предложение.
Сухомлинов понимающе кивнул бритой крупной головой и произнес явно разочарованно:
— Значит, племянница, ты что-то скрывала и скрываешь от меня. И что сие значит — я догадываюсь: ты любишь штабс-капитана Орлова. Нет, нет, я не осуждаю тебя, упаси бог, но согласись, что офицер постоянно находится в поле зрения офицерского собрания, коему он вносит реверс — залог при женитьбе, и должен вести себя соответственно, коль женился. И бракоразводный процесс не может состояться без разрешения собрания.
Мария вспыхнула, вскочила с кресла и запальчиво запротестовала:
— Это — неправда! Это… это несправедливо по отношению ко мне, к штабс-капитану Орлову! Он — порядочный человек и семьянин, и между нами ничего не было. Как вы могли, ваше высоко…
Сухомлинов прервал ее:
— Сядь и успокойся, моя девочка. И прости, если я оказался не очень тактичным. Годы, годы, забыл уже, когда и был джентльменом.
Мария едва не произнесла в сердцах: «А женились на молодой, будучи старше невесты на тридцать два года», но промолчала, не ее это дело — корить дядю, и покорно села в кресло и опустила голову в полном разочаровании. Зря она приехала сюда, напрасно полагала, что дядя поймет ее. «Все напрасно», — мысленно подвела она итог своих разговоров здесь и готова была сказать: «Я никогда более не позволю себе отнимать у вас драгоценное ваше министерское время, ваше высокопревосходительство. Чужая я для вас всех была и чужой осталась, и лучше прекратить это вынужденное родство. А государыне сказать: да, я — баронесса, незаконная баронесса, ваше величество, струсили ваши корфы признать меня за родственницу и впустить меня в свой круг».
Сухомлинову между тем позвонили, и он густым голосом недовольно уже говорил в трубку:
— …слышу же, слышу, Сергей Дмитриевич… Бьюкенен был у вас? Я этого и ожидал. И ему именно к вам, министру иностранных дел, и надлежало обратиться, а не ко мне… Да, Янушкевич сообщил мне, что великий князь повелел сформировать полк старых служивых казаков-донцов и отправить его для защиты Лондона от германских цеппелинов. Бьюкенен, конечно, рассвирепел, когда я сказал ему об этом, и вот теперь обивает и ваши пороги в надежде, что вы доложите государю. Вам смешно, а мне горько, Сергей Дмитриевич: надоели эти союзники со своими просьбами. А Бьюкенен вообще не признает никаких других интересов, кроме своих британских. А чтобы помочь нам, скажем, оружием — дудки: снега зимой не выпросишь… Да, я только что докладывал государю. Он будет писать королю Георгу и великому князю Михаилу… Что еще за памятная записка? Лорда Грея? Любопытно… Ах, поддерживает просьбу Жоффра прислать на запад четыре наших корпуса? Оригинал сэр Грей. А где волонтеры лорда Китченера? Или колониальные войска? Кошки съели… Нет, не можем послать ни одного солдата, так и скажите государю, если будете докладывать… Какой Львов? Знаю, что старинный русский город, но его возьмет не Рузский, а Брусилов. По очень простой причине: Брусилов выходит в тыл Львову, то есть австрийцам, и они сами покинут его… Самсонов сражается в районе Сольдау. Палеолог торжествует? Рановато. Ибо барон Ренненкампф ровно ни черта ни делает и не предпринимает, чтобы помочь Самсонову, если противник задумает устроить ему пакость. А Людендорф на все способен, я его знаю… Можете, можете, не сомневайтесь, Сергей Дмитриевич… Доложите прежде верховному, а уж потом государю. Ну, как хотите. Тогда я сам доложу. А-а, это иное дело, и я буду ждать вашего сообщения. До свидания, Сергей Дмитриевич.
Он положил трубку на рычаг, дал отбой и задумался, а Мария поднялась с кресла и не решалась уйти так вдруг, видя, что дядя ее чем-то обеспокоен. И ей стало жалко его и неловко, что она так говорила с ним. Трудная у него доля министерская, много врагов у него и у Екатерины Викторовны. А если они одержат верх? Думает ли дядя об этом? Нет, похоже, еще не думает, надеется на благосклонность к нему государя и государыни.
И сказала:
— Я пойду, дядя. У вас сегодня много дел, и я мешаю вам…
— Сиди, сиди, коль уж пришла. Да я и сам хотел видеть тебя, — добродушно сказал он и, встав с кресла, подошел к сейфу, отпер его и достал конверт, потом запер вновь и вернулся к столу. — Так на чем мы остановились? Ах да, чуть не забыл: я приготовил для тебя чек на десять тысяч, так что полагай, что ты получила все, что тебе положено согласно с волей баронессы Корф, ныне покойной. Выйдешь замуж — получишь от меня. Пятьдесят тысяч.
Мария была ошеломлена. Она ничего не знала и удивленно спросила:
— Вы… Тетя… Такую сумму? Мне? Я не знаю, как и благодарить вас, дядя, но мне положительно нечего делать с такими деньгами. Право, я и не знаю, зачем вы выписали чек.
— Зато я знаю. Ты только начинаешь жить, а я уже — в летах, и что со мной станется через год-два — неизвестно. А если со мной что-либо приключится, деньги к тебе не попадут прежде, чем ты не намучаешься в судах. Так что спрячь чек, а после откроешь свой счет в банке. Прошу тебя, дорогая: никому об этом — ни слова, во избежание кривотолков, — попросил Сухомлинов и отдал Марии конверт. — А теперь пора расставаться, моя девочка, меня ждут в приемной просители.
Мария спрятала конверт в карманчик своего белоснежного передника и поцеловала дядю-министра в гладко выбритую щеку.
— Благодарю вас, дядя, от всего сердца. Вы один только и беспокоитесь обо мне, — сказала она дрогнувшим голосом.
Сухомлинов взял конверт из карманчика ее передника и переложил за пазуху, напомнив:
— Так будет надежней, извини.
Мария совсем смутилась и сказала:
— Хорошо, что я — не одна из дам, которые толпятся у вас, словно в приемной Фан-дер-Лифта.
Сухомлинов улыбнулся и поправил:
— Фан-дер-Флита, ты хотела сказать, губернатора Петербурга? Это его офицеры так называют, потому что он — старый, как все петербургские лифты, хотя главнокомандующего так называть не положено. Но таковым он называет себя сам на свою же беду, так как офицеры прозвали его супругу, у которой он находится под башмаком по старости, «Главнокомандихой». Этот пост предназначался великому князю, когда государь повелел мне стать верховным главнокомандующим. Но я, как ты знаешь, отказался и тем не менее нажил себе врага в лице великого князя смертельного. А их у меня и без того вполне предостаточно, благо государь не придает им особого значения.
Сухомлинов подошел к ней, посмотрел в лицо ее тепло-тепло, потом нахмурился и сказал отечески-беспокойно:
— Вот что, моя девочка: о лазарете Вырубовой и о том, кто в нем и что изготовляет и для кого, — ни слова. Никому. Иначе — монастырь. До конца дней. Твоих, разумеется. Вырубова намекнула мне об этом в телефон вчера…