Я давно уж не знал, что происходит в мире. Отшагал огромное расстояние от Сутьески и уже забыл, как колосится нива, забыл, как выглядит край, по которому иду. С тех пор как я потерял свой взвод, казалось, я потерял всякий интерес к жизни, и в глазах Аделы я, должно быть, выгляжу нулем. «Будь откровенен, Грабовац! — сказал я себе. — Ты ведь повсюду видишь только ее, а остальное тебе безразлично. Ты воевал походя. Для тебя это было так же естественно, как дышать…»
Почему и как это случилось — не знаю. Горечь поражения у Сутьески, потеря товарищей испепелили мне душу, и я не верил, что под слоем холодного пепла может вспыхнуть новое пламя. Она, должно быть, нисколько не красива. Но взгляд ее в это мгновение как будто говорил: «Ты думаешь купить меня жалостью?»
Сейчас ночь, и мы впервые будем одни целую ночь.
Разве ты не мужчина? Добейся, чтоб она сама стала твоей, словно она жена тебе, словно она твоя возлюбленная, чтоб она сама подошла к тебе и положила руки на плечи.
V
Подобно капитану, удачно проскочившему узкий пролив и вышедшему в открытое море на ненадежном корабле, меня охватило страшное беспокойство и неуверенность. Передо мной тоже был безбрежный простор и никакой надежды на пристань. Бескрайняя ночь накрыла нас своим плащом. Я не мог предугадать, как встретит меня рассвет. Так же, как днем, я робел перед Аделой.
Хорошо, когда она не глядит на меня. Ее обветренное, загорелое лицо темным пятном выделяется в лунном свете. Завитушки волос, кое-где посекшиеся, кажутся светло-серыми. О чем она думает? Играет сосновой веточкой, обрывает с нее иголки и про себя считает их. А поднимет глаза, они сверкнут, как у змеи. Но иногда они кажутся испуганными, как у зайца. В такие минуты я вынужден зажмуриваться.
— Как хорошо в этом краю! — говорит она.
«Я бы не сказал, что совсем хорошо, — возразил я про себя. — От того, что я чувствую к тебе, и от этой неопределенности мне совсем не хорошо. И кто знает, может, это не станет ясным до конца войны или даже вообще никогда не выяснится? Может быть, я никогда и не скажу тебе ничего…» Эта девушка, кажется, собрала в себе весь огонь этого мира. И это самое большее, что я могу сказать ей. Достаточно сильно и страшно. Сколько раз на нашем пути я пытался приблизиться к ней и сколько раз меня обжигало это пламя?..
Если б сейчас появился мой взвод, как видение ада, я и то был бы увереннее в себе, чем в ее присутствии…
— Почему ты молчишь? — спросила Адела.
— Думаю.
— Странно бывает, когда мужчины молчат. От забот?
— У меня от злости.
— Ты часто злишься?
— Бывает.
— Ты мог бы простить, на кого злишься?
— Это зависит от вины.
— Если тот человек не совершил ничего, что невозможно исправить?
Что такое? Что, она шутит со мной?
Я пристально посмотрел на Аделу. Она выдержала мой взгляд, но, как всегда, в ее глазах я не прочитал ничего.
— Пойдем? — спросила она.
— Да.
Она встала. Стряхнула травинки с юбки. Подобно серне, пошла по каменной россыпи, да так грациозно, что невозможно оставаться спокойным, глядя на нее. «Ты грубый солдат, — упрекнул я себя. — Что ты возомнил о себе? Ты — самый обыкновенный негодяй, который старается воспользоваться ситуацией. Не глупи, Грабовац! Что сказали бы о тебе товарищи? Неужели для этого Минер оставил ее с тобой?..»
Мы шли к западу. Невдалеке виднелся сожженный дом Бойо. Год назад в этом самом доме я разговаривал со стариком. Он был настроен в нашу пользу и поддерживал социалистическую республику.
Это был крупный старик с белыми как лунь волосами. Морщинистый и загорелый. Встав со своего треножника, он приветливо встретил меня и Мурата. Во дворе заливалась собака.
— Ты должен сказать об этом, — обратилась к Бойо жена.
— Да, — ответил он. — Я скажу.
Я так никогда и не узнал, что он хотел сказать.
— Ну как вы? — начал он и, повернувшись ко мне, заметил: — Я давно тебя не видел. Приходил бы чаще. Не слишком ты частый гость. Я знаю, о чем ты думаешь: на войне командира не спрашивают, где он будет завтра.
— Я ухожу, — произнесла жена Бойо и у двери добавила: — Не забудь сказать им.
Закрывая за собой дверь, она улыбнулась мне и Мурату. Бойо было за семьдесят. Его жене — не больше сорока. Это была высокая и хорошо сложенная женщина. Детей у нее не было, и ей удалось сохранить фигуру. Кроме того, горянкам больше всего приходится возиться со скотом. Это ведь легче, чем пахать и копать. Они лучше питаются и не мучатся так, как женщины равнины.
Сколько ухода, например, требует кукуруза! Сперва надо вспахать поле, потом окучивать и окапывать побеги. И пропалывать нужно часто. При такой работе спина всегда согнута. Тяжкая жизнь! А эти держатся прямо, даже когда косят траву. Зимой, правда, потяжелее, потому что больше скотины, но в целом-то живется им легче, да и еда получше.
— Может, я суеверен, — произнес Бойо, — но мне кажется, что вы уйдете из этих мест.
— Почему? — спросил я.
— Придут васоевичи[16].
— Это не значит, что ты суеверен. Ты просто боишься, — улыбнулся я.
— Не поправляй меня, — заметил старик. — Смеяться будешь потом. — Он обратился к Мурату: — Я думаю, что тут не до смеха.
— Ладно, — примирительно сказал я, — дело, конечно, серьезное.
— Я был в субботу в городе.
— Неужто ты ходил туда?
— Ездил на коне. Пешком я больше не могу ходить.
— О чем там толкуют?
— На границе Боснии с нашей местностью ведут бои итальянцы.
— А васоевичи?
— Подходят, а с итальянцами что-то не в порядке. Это для меня неприятная новость. Васоевичи — самые страшные бандиты. У них много бывших унтер-офицеров, жандармов и чиновников. И с винтовкой они ловки.
Кто же подоспеет первым, если у итальянцев что-либо произойдет? Я гадал, пересчитывая головешки в печке: бандиты, пролетеры, бандиты! Выходило, что бандиты придут первыми.
— Что молчишь? — спросил Бойо.
— А что думают в городе, если итальянцы прекратят воевать?
— Там, — ответил он, — на Дрине, уже разбили один полк. Теперь их река прикрывает. Говорят, англичанин их прижал в Африке. Если он высадится, с итальянцем готово.
Мурат, казалось, не обращал внимания на наш разговор. Он, видимо, придерживался мнения, что в этих краях любят слишком много фантазировать. Я тоже думал, что эти вести неосновательны. Об этом я получил сообщение из комитета. С тех пор прошел год. Бойо уже нет в живых, а мы только теперь ожидаем, что итальянцы выйдут из войны.
— Немногословный он человек, — проговорил Мурат, когда Бойо вышел.
— Никого нет, — сообщила, входя, хозяйка. — Вас никто не видел, когда вы подходили?
— Нет, — ответил я. — Мы шли по опушке.
— Я знаю, тебя трудно увидеть. Ты — настоящий гайдук.
Женщина улыбнулась и присела рядом с Муратом на скамейку.
— Вы, наверное, голодные?
— Вот нацедил. Студеная, — произнес Бойо, появляясь в дверях с флягой в руке.
— Я не буду пить, — отказался я.
— А я тебе есть не дам.
— Ты же знаешь, что мы не пьем!
— Негоже это, по-моему. Что ж это за армия?
— Не по приказу.
— Да уж попробуйте.
— Ладно, — уступил я.
— Так я и знал.
Мурат засмеялся и протянул руку за рюмкой. Старик налил и себе. В отличие от нас перекрестился:
— Бога вы не любите…
— Будь здоров, — сказал Мурат старику.
— Будь и ты.
— Крепкая, — оценил Мурат.
Когда мы выпили по одной, старик лукаво сощурился и налил снова. И засмеялся, обнажая корявые желтые зубы:
— Без этого огонька немца не выгонишь.
— Смеешься? — заметил я.
— Противнику надо ножку подставлять.
— А разве мы с тобой противники? — удивился я.
— Вы-то друзья. Но из-за этой дружбы итальянцы спалят мне дом.
— А придем мы, другой поставим.
— Да только другую голову мне не сможете приделать.
— Ты свое пожил, — проговорила его жена.
16
Васоевичи — один из племенных родов в Черногории. Среди васоевичей в минувшей войне было много четников. — Прим. пер.