Оставшиеся на берегу смотрят, как, заваливаясь на корму, разворачивается американская шхуна. Затем она уходит на запад, исчезая навсегда из русских территориальных вод.
Овчаренко не вырывается уже из рук казаков. Неподвижно стоит между ними. В свалке с него сшибли шапку, разорвали ворот.
– Ветлу-гин! – кричит он. – Петро!..
С моря несется слабое, как эхо:
– Проща-ай… дру-уг!..
Льдину с Петром Ариановичем толкает, кружит, несет в открытое море.
Бородач-старшой торопливо крестится:
– Помяни, господи, раба твоего!..
Серое с белым море. Серое с белым небо. Линия горизонта стерлась между ними. Бездна…
Савчук кончил свой рассказ.
В комнате царило молчание. Только Лиза тихонько плакала, стоя спиной к нам у этажерки с книгами.
Мы с Андреем ушли почти сразу же, подавленные, ошеломленные.
Не хотелось говорить. Молчали, переходя площадь. Молчали в трамвае. Лишь поднимаясь за мной на четвертый этаж, на нашу “верхотуру”, Андрей остановился посреди лестницы и сказал:
– Но что он хотел сказать этим: “спешить, чтобы застать”? Понимаешь, Петр Арианович как бы подгоняет нас!
– “Спешить, чтобы застать”! – повторил я, как эхо. – Застать!.. Неужели можно прийти на место, где указаны острова, и не застать, не найти их?..
Еще на лестничной площадке мы услышали, что телефон в коридоре трезвонит вовсю.
Андрей обругал соседей:
– Лень подойти им, что ли? Или спять уже?
– Подойди ты, Андрей, – попросил я, открывая дверь ключом. – Не хочется разговаривать…
– А мне хочется? – сердито бросил он, но трубку снял.
– Звонков слушает… А, добрый вечер, Степан Иванович! Ладыгин? Он тут, рядом со мной… Да что вы говорите?.. Сейчас, сейчас! Передаю трубку!..
Он рывком сунул трубку к самому моему уху.
– Алексей Петрович, ты? – услышал я голос Малышева. – Наша взяла! Поздравляю, дружище! Сегодня принято решение об организации поисков Земли Ветлугина… Да, да, в этом же году!.. А зачем откладывать?.. Начальником экспедиции? Вот ты именно и назначен начальником… Я серьезно говорю… Андрей Иванович?.. Заместителем по научной части. Передают в ваше распоряжение ледокол “Пятилетку”… Ну, завтра, поговорим. Еще раз поздравляю от души!.. Спокойной ночи не желаю: знаю, вряд ли уснете!..
Я осторожно повесил трубку и посмотрел на Андрея. Хотя мы нетерпеливо мечтали об этом решении и надеялись на него, оно поразило нас, как нежданная радость…
![Архипелаг Исчезающих Островов pic_10.jpg](https://litlife.club/books/275872/read/images/pic_10.jpg)
![Архипелаг Исчезающих Островов pic_11.jpg](https://litlife.club/books/275872/read/images/pic_11.jpg)
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая
СИГНАЛ “ДОБРО”
– Океанск! Океанск! – в волнении закричал Степан Иванович и приник к окну.
– Правильно, Степан Иванович! Остановки надо объявлять, – сказал Андрей деланно спокойным тоном, но когда он начал застегивать ремни чемодана, я заметил, что руки его дрожат.
Самолет, в котором находился научный состав экспедиции, стал описывать круг, предшествующий посадке.
Под крылом сверкнул широкий залив со стоящими на якоре кораблями, замелькали длинные склады на пристани, дома, улицы, потом веером развернулся городской бульвар. Мгновение – и самолет, покачиваясь и подскакивая, уже бежит по аэродрому.
Все на этом заполярном аэродроме было таким же, как и на подмосковном, который мы покинули несколько дней назад. Зеленела упругая, высокая трава. Знак Т был выложен на траве. Даже полосатая “колбаса” – флюгер над зданием аэропорта для полноты иллюзии указывала то же направление ветра.
Только небо было другим – очень прозрачным и светлым, как всегда летом в этих широтах. Нам понадобилось пересечь по диагонали почти всю Сибирь, чтобы добраться из Москвы до Океанска.
Шоссе, соединявшее аэропорт с морским портом, проложено было в объезд города, прямо по тундре. Поэтому Океанск мы успели увидеть лишь издали. Конечно, впоследствии надо было осмотреть его более основательно. Ведь здесь, на месте Океанска, располагалась до революции деревушка, где Петр Арианович провел два года своей жизни.
Но сейчас не терпелось взглянуть на “Пятилетку” ледокол, предназначенный для экспедиции в северо-восточный угол Арктики.
Машины остановились у ворот в порт.
Северное солнце светило неярко, и все же пространства чистой воды отбрасывали такое слепящее сияние, словно то было гигантское зеркало.
Жмурясь, я не сразу разглядел на рейде наш корабль.
– Вот она, “Пятилеточка”, – сказал кто-то рядом.
– Хороша! – с чувством сказал другой. – Караван проведет?
– Нет, пойдет к Земле Ветлугина…
Мой сосед объявил это так просто и уверенно, будто рейс Океанск-Земля Ветлугина стал давным-давно самым обычным, хоженым-перехоженным маршрутом.
На причале, рядом со мной, толпились матросы и грузчики, внимательно, с полным знанием дела наблюдая за кораблем.
Он маневрировал на середине рейда, красиво описывал циркуляцию, катился то влево, то вправо, разворачиваясь на разные курсы. Видимо, капитан выверял магнитный компас.
Я залюбовался кораблем.
Матросы и грузчики не ошиблись. Он был хорош! Все было в нем гармонично, соразмерно, умно. Внутренняя красота, которую, наверное, способны уловить только глаза и сердце моряка, как бы одухотворяла корабль.
Да, именно одухотворяла! Недаром трудились над созданием его советские кораблестроители. В него они вложили себя, свою душу, свой талант. Напряжение и радость бессонных ночей, патриотический творческий порыв, ясная конструкторская мысль – все было воплощено в ледоколе “Пятилетка”.
Он был очень целеустремленным, наш корабль! Это, пожалуй, и делало его таким красивым. Форштевень, могучий как секира, предназначался для того, чтобы ломать, крошить встречный лед. Обводы были круты, как и полагается обводам ледокола, чтобы сдерживать напор сдвигающихся льдин. Широкая труба с моряцкой лихостью была слегка откинута назад, словно подчеркивала стремительность движения.
Корабль выглядел стройным и легким. Между тем водоизмещение его составляло три тысячи тонн. Зато и мощность моторов была велика – шесть тысяч лошадиных сил! Каждую тонну “тащили” две лошадиные силы, что обеспечивало “Пятилетке” активность во льдах.
Как нам не хватало сейчас Петра Ариановича!
Он должен был бы стать рядом, на пирсе, в своей развивающейся крылатке, по обыкновению сдвинув на затылок форменную фуражку, потом обернуться ко мне и улыбнуться той широкой доброй улыбкой, какую я видел у него в памятный день ледохода на Мологе.
“Подходящий кораблик, Леша”, – должен был бы сказать он своим глуховатым баском, с упором на “о”.
Наверное, о таком ледоколе мечтал он в Весьегонске, когда при восторженных кликах зареченских ребят подталкивал шестом игрушечный деревянный кораблик во время ледохода. Наверное, такой красавец ледокол мерещился ему и в ссылке, когда он одиноко прогуливался по берегу пустынного и мрачного залива…
– А ну, угадал чи не угадал? – спросил кто-то рядом с сильным украинским акцентом. – Вы, по-моему, будете Ладыгин. А вы, думается мне, наверно, Звонков… Ну как, угадал?
Я обернулся. Подле нас стоял человек в морском кителе, невысокого роста, плечистый, что называется крепыш, лет сорока пяти на вид, с круглым, обветренным, очень красным лицом. Усмехаясь, он посматривал то на меня, то на Андрея.
– Ну как? Выходит дело, угадал?
– Да, угадали, – сдержанно сказал я. – Моя фамилия Ладыгин. А это мой заместитель, товарищ Звонков. Но мы с вами как будто…
Незнакомец улыбнулся еще добродушнее.
– Овчаренко, – сказал он, приветливо протягивая мне руку.
– О! Товарищ Овчаренко!
Рабочий-большевик, с которым Петр Арианович отбывал ссылку в деревне Последней! Участник его неудавшегося побега! Свидетель его гибели! Вот он, стало быть, какой!