Дрожа от напряжения, я заковылял к могилам на своей ноющей от боли и как будто остекленевшей ноге, безотчетно бормоча: «Прости. Прости, Майер, прости».
Я с трудом вытащил его из могилы и перевернул на спину. Он казался обмякшим и очень тяжелым. Над ухом у него была огромная шишка, щеки и лоб расцарапаны и кровоточили. Приложив ухо к его груди, я услышал, как бьется его сердце — бу-туп… бу-туп… бу-туп…
Большим пальцем я приподнял его веко, и на меня уставился пустой, невидящий ярко-голубой глаз. Второй глаз открылся сам и через некоторое время приобрел вполне осмысленное выражение.
— Это ты? Привет, — произнес Майер надтреснутым голосом.
— Ты умираешь?
— Вопрос спорный. Что случилось? Я видел Маклина на вершине холма. Мы начали подниматься. И вот я здесь. Я упал?
— Тебя ударили камнем по голове.
Он медленно поднял руку и потрогал шишку.
— Это моя голова? Так далеко выпирает?
— Сесть не хочешь?
— Надо подумать. Одна из особенностей экономистов — это толстые черепа. Зато мы счастливые люди с потрясающим чувством ритма.
— Что-то ты много болтаешь.
— Это помогает мне не думать о моей голове. Давай-ка попробуем сесть.
Он сел, некоторое время стонал, потом поднялся, и мы очень медленно двинулись вниз по склону.
— Ты-то почему хромаешь? — спросил он.
— Мне тоже досталось.
Я напряженно прислушивался, пытаясь уловить тарахтенье «хонды», но так ничего и не услышал. Усадив Майера на короткую широкую плиту, я взобрался на высокую стену и осмотрелся по сторонам. Мне удалось разглядеть часть стоянки — наш «фэлкон» и мотоцикл были на месте.
Я спрыгнул вниз, стараясь не закричать от боли, и надолго застыл, прислушиваясь. Пройдя несколько футов, я снова остановился, прислушиваясь к малейшему шороху.
Уолли выскочил из арки, моргая и пошатываясь, и замахнулся своей дубинкой, забыв сделать поправку на мой рост. Я отступил в дверной проем и камень на ремешке, вместо того, чтобы захлестнуть меня и раздробить ребра, ударился о стену за моей спиной. Ухватившись за палку и одновременно толкнув его ладонью в грудь, я вырвал у Маклина его игрушку. Он отлетел назад, вскочил на ноги и, повернувшись, пустился наутек. Я кинулся за ним без малейшей надежды догнать его — во всяком случае, не с такой ногой, — а чтобы посмотреть, куда он побежит.
Когда я доковылял до конца коридора и завернул за угол, он достиг ближайшей каменной лестницы, ведущей на нижний уровень.
Спускаясь по ступеням, он замедлил бег и попытался перейти на шаг, но проделал это недостаточно быстро, возможно потому, что без своих толстых линз не сумел правильно рассчитать расстояние, и по инерции его вынесло на внешний край лестницы. Перил там не было. Он замахал руками, пытаясь восстановить равновесие и удержаться на гладком камне, и исчез из виду.
Я услышал лишь короткий вскрик, который можно было принять за «А!» или «Нет!», завершившийся глухим стуком. Я спустился по лестнице и подошел к нему. Он лежал в белой пыли на правом боку — верхняя половина тела была в тени, нижняя — на солнце.
С трудом опустившись на колено, я нащупал большую артерию у него на шее. Артерия дрогнула, примерно через три секунды — еще раз, но с меньшей силой, а потом замерла. В горле у него захрипело — это из легких выходил воздух. Всю жизнь я слышал о предсмертных конвульсиях и всегда считал, что это выдумка. Теперь это подтвердилось. Классический пример.
Майер сидел на каменной площадке, положив ноги на верхнюю ступеньку лестницы. Лицо его было мертвенно-бледным.
— Я пришел сказать, что у меня сильно кружится голова. И… по правде говоря, мне немного страшно.
Я поднялся к нему и поддерживая свел вниз. Потом надел Уолли на голову его синий берет и подсунул ему под щеку одно из треснувших стекол от очков. Засунул деревянную рукоятку его дубинки себе за пояс, а каменный шар — в правый карман брюк, так что теперь был заметен только соединявший их кожаный ремешок.
Мы пересекли площадку для игры в мяч и спустились по тропинке на стоянку. Криком вызвав скособоченного билетера из его тенистого укрытия и, возбужденно показывая то на храм, то на «хонду», я пояснил на своем ломаном мексиканском, что человек упал, ему плохо. Сначала он слушал меня с озадаченным видом, но наконец все понял, и у него на лице появилось огорченное выражение. Я пообещал, что пришлю ambulanda, Crus Rojo, los doctores[25], втиснул Майера в «фэлкон» и уехал. Еще до того, как мы выехали на автостраду, он привалился к дверце.
Большая современная больница находилась на границе Ла Колонии и центра города. На каждом повороте я оставлял на асфальте следы резины, одной рукой вцепившись в руль, а другой пытаясь удержать Майера.
Маленькая, похожая на птицу медсестра торопливо выбежала навстречу машине из дверей приемного отделения, посмотрела на Майера, с шумом втягивающего воздух, и увидела шишку. Санитары уложили его на каталку и быстро увезли внутрь здания.
Появился большой смуглый человек в белом халате и сказал:
— Будьте любезны, сэр, отгоните вашу машину от подъезда. Вы можете поставить ее за домом.
— Мы с другом видели, как человек упал со стены храма в Ягуле. Пока мы бегали, чтобы сообщить об этом билетеру, мой друг поскользнулся и ударился головой. Тот, кто упал, — это американский турист. Что с моим другом?
— Его сейчас осматривают. Если вы отгоните машину, а потом зайдете в офис и поможете оформить документы на поступление…
Я так и сделал. Добродушная огромных размеров дама в регистратуре помогла мне перевести с испанского и заполнить формуляр, а затем, воспользовавшись ее телефоном, я позвонил Энелио Фуэнтесу и застал его буквально за минуту до того, как он собирался выйти из агентства. Энелио примчался со скоростью, которую могли себе позволить лишь избранные члены местного высшего света. Еще через двадцать минут прибыл доктор Эльвара, вызванный им в качестве консультанта. Это был молодой энергичный человек, судя по всему, привыкший отдавать приказы и совершенно лишенный каких бы то ни было эмоций. Через пятнадцать минут он вернулся в комнату ожидания и сообщил, что в лучшем случае у Майера тяжелое сотрясение мозга и ему некоторое время придется побыть под наблюдением врача.
— Как по-вашему, ему понадобится операция?
— Пока я не могу делать никаких предположений.
Но я-то знал, что он бы высказал свои соображения на этот счет, надо было лишь правильно сформулировать вопрос.
— Доктор Эльвара, если бы у вас было десять пациентов с таким же диагнозом, что и у моего друга, и точно с такой же шишкой на голове, скольким из них, на ваш взгляд, потребовалось бы хирургическое вмешательство?
— Г-м-м. Десять — это слишком мало для подобных сравнений. Возьмем лучше сто. Операция потребовалась бы по крайней мере двадцати из них, а возможно, и всем сорока.
— Сколько из ста операций могут оказаться неудачными?
— Возможно, пять, может быть — четыре.
— Сколько обычно требуется времени, чтобы определить, нужна ли операция?
— Ухудшение состояния наблюдается, как правило, в первые двенадцать часов. Но, чтобы знать наверняка, потребуется восемнадцать часов, а потом еще два дня наблюдений, прежде чем пациент будет выписан из больницы.
— Спасибо, доктор.
— Всегда к вашим услугам.
Таким образом, Майер, три шанса из десяти, что они вскроют тебе череп, и тогда в твою пользу двадцать шансов против одного. Что ж, значит, твой приятель-букмекер может поставить пятьдесят долларов против одного, что ты не выживешь, и все же при этом иметь двадцатипроцентное преимущество в свою пользу.
И тем не менее еще никогда в жизни двенадцать часов не тянулись для меня столь долго и томительно.
Глава 17
В одиннадцать вечера в четверг мы с Энелио и Маргаритой пришли навестить Майера. Маленькая палата, больничный халат, синяя щетина у него на подбородке, белый компресс на голове… Невысокая приземистая девушка в серо-белом больничном одеянии сидела рядом с его кроватью и измеряла давление.
25
«Скорую помощь», Красный Крест, врачей (исп.).