Иванна ждала, когда же отец скажет, зачем позвал ее. Наконец Петр дернул себя за ус, открыл глаза и посмотрел на дочь.
— Ты знаешь, Иванна, о чем я думаю? — Старик покашлял слегка.— Тебе надо выйти замуж.
Дочь присела на корточки, снова встала, наклонилась над отцом, горячо задышала ему в лицо;
— Мне? Ты сказал это мне, отец?
— Если ты моя дочь Иванна, то тебе и никому другому,— старик приподнялся на локте.— Каждая
болгарка, когда она любит родину, должна подарить ей сына. Слышишь, Иванна? Мужчину, двух... десять. Ты бы видела того юношу! Как будто сошел с иконы... Ты знаешь, как он. попался жандармам? Его выдали. И ты думаешь кто? Болгарин! Да, болгарин.
Девушка закрыла лицо руками и покачала головой:
— Какой ужас! Еще один предатель...
— Нет, Иванна, не предатель. Это обезумевший, несчастный человек. У него убили двух мальчиков. Слышишь? Кто отомстит за них? Потерявший голову отец каждую ночь ходил за село и ждал сыновей. Не верил в их смерть... Господи! Говорят, он ходил по, улицам, стучался в дома и спрашивал, не видели ли люди его детей. А когда встретил посланца Христо, то вцепился в него и стал кричать, что, наконец, нашел того, кто увел сыновей на восстание. Жандармы схватили юношу...
Отец умолк, и дочь не знала, что сказать. К счастью, послышался голос бабушки:
— Иванна... Подойди ко мне, внучка.— Старуха прекратила работу. Она сидела на высокой скамье. На ее коленях лежало веретено, а поверх него сухие, костлявые руки.
— Бабуля! — только и смогла промолвить Иванна и залилась горькими слезами.
— Кто тебя обидел? Случилась беда?
Старуха затряслась, из рук выскользнуло веретено, а клубок закатился под стол.
— Дочка... Ты плачешь? — Старуха попыталась встать, но не удержалась на ногах и повалилась.
Хорошо Иванна успела подхватить ее, а сама продолжала:
— Замуж... Отец сказал.
— Что?
Внучка помогла бабушке дойти до постели, уложила ее, а потом, закрыв лицо руками, убежала. Она забилась в темной кладовой, куда раньше не заходила одна: боялась крыс, и ее провожали туда или брат, или отец.
Петр оделся и бросил на ходу матери:
— Съезжу на базар, к вечеру вернусь.
Взобравшись на свою клячу, Петр выехал со двора. Такое он позволял себе очень редко: берег коня для работы. И хотя дорога спускалась к речке, лошадь шла осторожно, вздымая впалыми боками. «Моя бедная кляча хочет надышаться на всю жизнь, боится, как бы турки не заставили меня платить налог и за воздух». В конце дороги он увидел турка-жандарма. Петр выругался про себя, но свернуть уже было некуда. Пришлось сползти с коня и, поравнявшись с турком, снять феску, приветствовать:
— Селям алейкум, эфенди!
Жандарм проехал мимо, даже не взглянув на Петра. Старик рассердился и больше не сел на коня. «Зачем только я выехал верхом? Чтобы слезть и пожелать доброго здоровья жандарму? Будь ты проклят! Разве я ему забуду, как он измерил наши окна и требовал, чтобы я уплатил налог больше прежнего. Ему показалось, что одно окно шире другого. За солнце тоже плати им! Скоро заставят нас нести налог за то, что мы дышим воздухом. Как только до сих пор не догадались?»
По дороге семенили ослики, груженные тюками табака, плетеными корзинами... Продавать у Петра нечего было, и покупать он не собирался. Повидаться он хотел кое с кем.
Мимо на лошадке протрясся турок, он болтался в седле вместе с переметными сумками. За ним, стараясь не отставать, спешил мальчишка на ослике.
Базар встретил Петра разноголосым гулом. Хотя торг только начинался и торговцы еще съезжались со всех сторон, народу собралось на площади много. Базар находился в том месте, где сходились дороги трех сел, рядом с речкой.
Турки сидели на зеленой траве и лениво перебирали четки. Они торговали всем на свете. В широких корзинах лежали яйца, тут же в клетках нахохлились канарейки; большие, желтые круги сыра и глиняные горшки с кислым молоком; веревки, ложки с длинными ручками. Покупатели пробовали на вкус муку, просыпали между пальцев кукурузные зерна.
В лавчонках, сколоченных из кольев и покрытых рогожей, торговали горшками, наваленными перед лавкой, а на стойке — свистульки, кувшины с изящными тонкими шейками.
Если находился покупатель, то тут же вокруг него собирались советчики и начинали яростно кричать, подкрепляя слова резкими жестами рук.
Чтобы пройти к болгарину, торговцу топорами и серпами, Петр переступил через цепи, вытянувшиеся на земле тремя рядами. Тут же, в окружении клеток с кроликами, дремал мальчишка.
Нагнувшись, Петр взял с земли серп и шепотом сказал:
— Пусть бог даст тебе богатого покупателя.
— Да не откажет и тебе всевышний в счастье! Не уходи с базара, деньги для тебя есть.
— Нет, такой серп у меня уже есть... О, кажется, у тебя я и приобрел его,— Петр выпрямился и пошел дальше.
Впереди шлепал чувяками на босу ногу старик-болгарин. Ватный халат висел на нем клочьями. Он свернул в сторону, к кустам, пролез сквозь густые ветви и, усевшись под тенью, извлек из-за пазухи тряпку, долго вертел ее перед глазами. Потом, повалившись на бок, улегся на земле.
Еще тяжелее стало на сердце у Петра. Он остановился напротив продавца седлами, сидевшего на корточках. Покупатель, худой, длинный турок с впалым животом, размахивал рукой над его головой:
— За один флорин я куплю осла и буду разъезжать на нем.
Продавец молча курил, словно не его товар торговался. Но вот покупатель махнул рукой и пошел. Продавец тут же вскочил и закричал на весь базар:
— Стой! Куда ты?
Однако покупатель и не думал останавливаться, он уходил все дальше, провожаемый взглядами недавних советчиков продавца.
— Сколько заплатишь? — истошным голосом закричал' продавец.
Он перепрыгнул через свой товар и понесся за покупателем, догнал его, схватил за руку:
— Не уходи...— Он тянул его за собой.— Идем, такое седло годится даже для самого персидского шаха!
Насильно притащив его, продавец подхватил с земли седло.
— Бери, езди на нем на здоровье.
Покупатель долго рассматривал седло, потом осторожно положил на место и пошел прочь. Вначале торговец остался с открытым ртом, потом, схватившись за голову, стал проклинать себя за то, что послушался советчиков, а те уж разошлись...
Петр вернулся к своему коню.
10
Событие на нихасе потрясло Бза. Придя домой, старик молча ходил по двору, заложив руки за сутулую спину, а когда наступила ночь, уселся у очага и, дымя трубкой, горестно размышлял. Бза не мог понять, что случилось с людьми. Почему Кудаберд стал врать в присутствии стольких людей? Смотрел им в глаза и ни разу не моргнул. Что же происходит в селе? И этот русский... Он даже не слез с коня, когда разговаривал со стариками, да еще угрожал им расправой и все время потрясал кнутом. «О, бог ты мой, и никто из мужчин не стащил его на землю, не заставил просить прощения у старших».— Бза схватился за голову и застонал от горькой обиды. Так просидел он до рассвета. В доме тоже не спали, уснули разве только внуки. Домочадцы боялись показаться ему на глаза и разговаривали шепотом, женщины находились на своей половине, а сыновья были во дворе; укрылись в сарае на случай, если позовет отец.
Утром старик умылся, расчесал бороду, надел новую черкеску и сафьяновые ноговицы и, помолившись богу, отправился в канцелярию. Не мог Бза смириться с тем, что помощник пристава посягнул на волю нихаса. Да разве такое было прежде? Бза шел в канцелярию, к чиновнику, чтобы напомнить ему об обычаях отцов, переступить которые никто не может, даже помощник пристава. Он скажет ему мудрые слова дедов: «В чьей арбе сидишь, того и песню пой».
Была суббота, и у высокого деревянного крыльца канцелярии толпились люди. Крестьяне собрались со всей округи. Они явились с прошениями и жалобами. В этот день помощник пристава выслушивал верноподданных русскому царю. Вот и женщина явилась с чем-то. Бза приостановился и, недовольно поморщившись, отвернулся от нее. Ему показалось это чудовищным. Чего бы она пожаловала сюда? Подойти к ней и спросить, разве в ее роду перевелись старшие? Но Бза считал для себя позорным заговорить на улице с женщиной, да еще с той, которая потеряла совесть.