Этого-то больше всего и боялся Василий Петрович. Опять затяжка, а может быть, даже провал. Министр доверяет Акулову и считается сГего мнением. Узнав о том, как Акулов отзывается о Власове, он может взять его под защиту, а тогда — конец!..
— Вениамин Александрович, советовать вам я не
берусь, но твердо убежден, что если мы спустим Власову его художества, то расшатаем всю дисциплину, а она у нас и так не на должной высоте. После такого отступления никто не будет считаться ни с главком, ни с министерством. Не беспокойтесь, перестройку, о которой упоминает Николай Ильич, мы проведем и без Власова. При этом шума и треска будет меньше... Прошу вас, войдите и в мое положение: разве я смогу руководить
главком, если Власов останется? Человек обнаглеет окончательно и никому житья не даст! Вспомните, как он разговаривал даже с вами...
— Власов — зазнавшийся субъект, это правда.— Вениамин Александрович задумался, недовольно пожевал губами.— Ладно, так и быть, освободим вашего Власова. Представьте другую кандидатуру...
— Он такой же мой, как и ваш!— Василий Петрович вздохнул наконец свободно.— Я думаю, вы ничего не будете иметь против, если временно обязанности директора мы возложим на главного инженера Баранова, а затем подберем подходящего работника?
— Думаю, что можно. Освобождать так освобождать, тянуть не имеет смысла, — согласился заместитель министра.
Выйдя из кабинета, Василий Петрович почувствовал необыкновенное облегчение, словно сбросил с плеч огромную тяжесть. Кто может утверждать, что он простофиля и ничего не понимает в намерениях начальства? «Директор с перспективой!» Как же, он еще при назначении Власова почуял грозящую опасность. Несомненно, кто-то исподтишка готовил спесивого инженера на его, Толстякова, место. Не вышло, теперь Власов не скоро поднимет голову!..
4
На комбинат пришел курьер из министерства и вручил пакет под расписку—«лично директору».
Власов расписался в тетради, отпустил курьера и вскрыл пакет. Там оказался приказ по министерству следующего содержания:
«Согласно решению Министерства Госконтроля за грубое нарушение финансовой дисциплины, выражающееся в самовольном расходовании свыше пятисот тысяч рублей из оборотных средств на капитальное строительство, директора Московского комбината Власова А. Ф. освободить от работы.
Министерство текстильной промышленности предупреждает всех директоров фабрик и других должностных лиц, что за подобные нарушения, чем бы они ни мотивировались, виновные будут привлекаться к суровой ответственности, вплоть до снятия с работы...»
Некоторое время Власов сидел неподвижно, уставившись на клочок бумаги, лежащий перед ним. Он вдруг почувствовал сильную усталость. Стучало в висках. «Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку...» Ему было стыдно перед самим собой. Стыдно перед людьми, перед всем коллективом. Как он посмотрит им в глаза, чем объяснит свое поражение? А ведь на него так надеялись!
Невыносимо было дольше оставаться здесь, в этом не принадлежавшем ему с этой минуты кабинете. Власов выпрямился, тряхнул головой, как бы отгоняя горестные думы, и попросил секретаршу вызвать начальника планово-производственного отдела Шустрицкого.
— Наум Львович, прошу вас совместно с главным бухгалтером подготовить акт о сдаче комбината Баранову,— сказал он, не глядя в лицо плановику.
— Что? Что вы сказали?
— То, что слышали.— Власов протянул ему приказ.
— Ну, знаете...
— Уважаемый Наум Львович, приказ есть приказ! Пожалуйста, подготовьте акт как можно скорее. Надеюсь, вы понимаете, что после случившегося мне не очень приятно появляться здесь?
— Что акт! Это пустяки, составим! Показатели у нас теперь такие, что вам не стыдно будет его подписывать!— Шустрицкий замялся.— Алексей Федорович, заискивать мне перед вами ни к чему, но, знаете, такого директора, как вы, у нас еще не было и вряд ли скоро будет! Это знают все...
— Не будем говорить об этом!— Власов крепко пожал плановику руку, оделся и пошел домой...
— Ну вот, меня сняли! — сказал он матери, войдя в столовую и стараясь улыбаться как можно естественнее.
Матрена Дементьевна, занятая уборкой, в фартуке и с половой щеткой в руке, опустилась на стул. Некоторое время она молчала, вглядываясь в спокойное лицо сына.
— Добились, значит, своего...
— Разыграли по всем правилам!
— Тебя предупреждали, что за человек Толстяков. Ладно уж, Леша, чего там, дело сделано, не горюй. В жизни всякое бывает. Ты у меня ко всякой работе привычный. Голову твою никто не отнимет, в другом месте себя покажешь!
— Кажется, я больше нигде себя .не покажу. Кто мне теперь доверять будет?
— Не говори глупостей и руки не опускай! Ты не неженка, не барчук.
— Эх, мама, если бы ты знала, как мне обидно!— Власов сжал кулаки, спокойствие изменило ему.
— Еще бы не знать! Битому всегда бывает обидно, а несправедливо битому — вдвойне. Ты лучше поешь да поспи немного. Сон — лучшее лекарство, когда на душе муторно...
Матрена Дементьевна накрыла стол, принесла из кухни дымящуюся кастрюлю с борщом.
— Рюмочку выпьешь?— спросила она, доставая из буфета графин с водкой.
— Думаешь, поможет?
— Кто его знает... Говорят, помогает... Сама не пробовала.
— Ну и я не стану, а то ты на самом деле подумаешь, что я слабенький!..
После обеда он разделся, лег в постель, но заснуть ему не удалось. Невольно он опять и опять вспоминал о приказе. То он мысленно разговаривал с Толстяковым, бросал ему в лицо резкие слова, то анализировал свои ошибки. Да, он оказался чересчур самонадеянным и переоценил свои силы. Нужно было действовать иначе, осмотрительнее. Нужно было доказать необходимость перестройки отделочной фабрики и добиваться денег. А он сам, по своему легкомыслию, вложил в руки Тол-стякова оружие против себя. Ну, ничего, наука даром не дается, в другой раз он не наделает таких глупостей. «В другой раз...» Хорошо жить надеждой на будущее, однако еще вопрос: придется ли ему пользоваться этой наукой в другой раз?
Власов вспомнил своих друзей, соратников но работе: Никитина, Сергея Полетова, мастера Степанова, Ненашева, Антохина, Варочку... Жаль, что подвел таких чудесных людей! Интересно, что они теперь думают о нем? Мать тоже жалко: старуха крепится, виду не показывает, что волнуется за него, а у самой, верно, кошки скребут на сердце. Не иначе как в эту самую минуту она сидит у себя в комнате, тихонько вытирает слезы и думает: «Эх, Леша, Леша! Не окреп ты еще у меня, ума не набрался...» В последние дни мать заметно сдала, на нее
сильно повлияла смерть Аграфены Ивановны, а тут навалились . Новые беды...
Вдруг он вспомнил Анну Дмитриевну. Он ясно видел ее лицо перед собой, ему казалось, что в ее глазах он угадывает невысказанный вопрос: «Разве я себе таким представляла вас?..» У Власова защемило сердце, он отвернулся к стене, закрыл глаза...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Следующий день тянулся необыкновенно долго. Никто, казалось, не вспоминал о существовании Алексея Власова, будто его и вовсе не было. Весь день он не выходил из дому, избегая встреч с людьми, неприятных расспросов.
Мать робко говорила:
— Ты бы сходил на комбинат, Алеша.
Власов качал головой.
— Ходить туда только потому, что формальности еще не соблюдены, акты не подписали? Ерунда! Баранов назначен исполняющим обязанности директора — пусть работает. Еще подумают, что я никак не могу расстаться с комбинатом!
Изредка он садился за чертежный стол и трудился над улучшением конструкции автоматического станка. Найдя удачное решение отдельных проблем, в частности решив задачу уменьшения веса станка, Власов приходил в восторг, еще и еще раз проверял расчеты и, увлекшись работой, на время забывал свои горести. Иногда он откладывал циркуль, подолгу задумывался, задавая себе вопрос: «Для чего я это делаю? Разве после всего служившегося меня снова привлекут к этой работе?»