Встав, Мисюра двинулся вниз по склону. В неглубокой пади, не доходя до поймы Уюна, в густых зарослях черемухи, возле звонкого ключа он заприметил оленя.
Рогатый красавец стоял, сторожко подняв голову, сильный, словно литой из красной меди, и шерсть переливами играла на его мускулистом теле.
Мисюра, сдерживая дрожь руки, достал пистолет, аккуратно умостил его на рогульку куста орешника и стал подводить мушку к голове лесного красавца. Таких в былые годы, когда лицензии в военном охотхозяйстве стоили считанные рубли и не подрывали офицерский бюджет, он убивал легко и ловко. И никаких сомнений, никаких душевных тревог это ему не доставляло. Так уж заведено, что убийство зверей люди называют охотой, а тех, кто завалил добычу с одного выстрела, охотничье мнение возводит в герои дня, предоставляя им право хвалиться своим хладнокровием, удачливостью и решительностью.
Так повелось со времен, когда на зверя ходили с рогатиной. Так по инерции осталось и в наши дни, когда у охотников против клыков и копыт появились ружья, снаряженные боеприпасами, которые способны пробивать броню.
Но в этот раз гордый вид оленя неожиданно пробудил в Мисюре утихнувшее было чувство одиночества и загнанности. Он вдруг снова ощутил себя диким зверем, который был сейчас нужен миру только для того, чтобы его искать, обнаружить, затем преследовать и в финале охоты торжественно убить.
В памяти всколыхнулись воспоминания о временах не столь давних, но уже безвозвратно утерянных, и от едва прослеживавшихся ассоциаций сердце сжалось в болезненной истоме.
«Я ведь был такой же вот молодой, как это олень, — с тоской подумал Мисюра, — так же высоко держал голову, верил, что мир добр, что людьми движут идеи справедливости и гуманизма. Лощеные майоры и полковники с академическими значками убежденно твердили курсантам слова о воинской чести, об офицерском долге перед Отечеством, о том, что их служба почетна, престижна, что ее ценят народ и государство. Но стоило вдруг измениться обстоятельствам, эти радетели социализма и Отечества оказались в первых рядах ворья и стали растаскивать армейское имущество, годами накапливавшееся за счет народа, который вынужден был отказывать себе во многом ради собственной безопасности. Генералы и адмиралы первыми стали расклевать, растаскивать армию на куски, сделали ее небоеспособной. И уже нет в офицерской среде людей, которые готовы служить стране верой и правдой. Потому что стране, в которой нет правды, у них больше нет веры.»
От мыслей, разбередивших душу, стало муторно. Чувство смятения охватило Мисюру. Сердце томительно заныло и с размаху упало в пустоту. Мисюра скрипнул зубами и опустил пистолет. Тут же, чтобы отрезать себе пути возврата, легонько прищелкнул языком, подав зверю тревожный знак…
Олень нервно шевельнул головой и замер, будто запечатленный на благородной чеканке. Он втянул ноздрями воздух, встревоженно ковырнул землю копытом.
Мисюра понял, что зверь заметил его и скрываться больше незачем. Он негромко хлопнул в ладоши. Олень встрепенулся, но не уронил своего благородства позорным бегством. Он не умчался, не улетел сломя голову. Он скорее ушел, одним махом перелетев через поваленную сосну.
Мисюра сунул пистолет за пазуху и полный светлого удовлетворения пошел вниз, впервые не обращая внимания на хруст и треск, которые производил.
К месту, где оставил Тереха, он вернулся с готовой историей о том, как не сумел подстрелить тетерку, которая вспорхнула прямо из под ног и теперь им придется перебиться горячей водичкой.
Еще издали он заметил Тереха, который стоял и улыбался. Мисюре сразу не понравилась эта улыбка. Что-то должно быть произошло здесь за время его отсутствия, но что именно он сразу угадать не смог.
И вдруг из-за деревьев с двух сторон за его спиной вышли двое. Мисюра уловил шорох шагов, быстро обернулся, разглядел их, вмиг все оценил и понял. То были охотники-нанайцы, промышлявшие в тайге. Они должно быть наткнулись на Тереха и тот сумел мобилизовать их на подмогу.
Лица нанайцев выглядели невозмутимо серьезными и решительными. Они направили на Мисюру ружья и тот понял: сопротивление бесполезно — эти выстрелят.
— Ручки, гражданин Мисюра, ручки! — Терех откровенно злорадствовал. — Поднимите. И повыше. Вот так. Вот так.
Терех, чуть заметно прихрамывая, подошел к Мисюре со спины, профессионально точными движениями ощупал его, вытащил из-за пазухи пистолет, из-за пояса нож.
— Так-то лучше, — сказал Терех удовлетворенно. — А ты надеялся, что может быть по-другому? Уверен, не через час так через два собирался смыться. Верно? Вот и ошибся. В целом ты, капитан, мужик ничего. Но тебе придется объяснить следователю, что ты делал в тайге с «Калашом» в руках и на кой хрен забрел в глушь, где охотники добычу не ищут.
— Гражданин начальник! — Мисюра вмиг нашел нужную интонацию: так произносят подобные фразы профессиональные уголовники в кинофильмах. — Да мы завсегда к вашим услугам…
В условиях, когда нет иного средства защиты, юмор лучшее средство продемонстрировать остатки своей независимости.
— Тогда порядок. Мне бы не хотелось тебя разочаровывать. Стрессы сильно влияют на здоровье…
Терех открыто насмехался, мстя за свое прошлое унижение. Он сумел перетянуть весы фортуны и радовался, что это далось так легко и ловко.
Нанайцы послушно стояли рядом, как солдаты, держа ружья у ноги.
— Один из вас пойдет со мной до железной дороги, — как вопрос решенный определил Терех. — Поможет вести преступника.
— Однако, начальник, так не можем. Охота у нас…
— Ничего, перебьетесь. Я вас мобилизую. А пока сделайте что-нибудь пожрать. Мы давно не ели.
Нанайцы быстро развели костер, достали свои припасы. Спустя час поспела еда, запахло мясом, жареным на углях.
— Ешьте, гражданин Мисюра, — весело предложил Терех. — Такого блюда вряд ли вы скоро попробуете.
Сказал бы ему сейчас Мисюра все, что думал, но трепаться зря он не умел. Сколько раз Терех высказывал ему свои сожаления о том, что промахнулся. В самый бы раз ответить, но гордость не позволяла. Чего не сделано, о том можно сожалеть лишь молча.