Абигейл написала ему, выразив благодарность за письма, которые «утешали… в холодные зимние ночи», и косвенно давая понять, что он вправе закончить начатые им дела. «По мере приближения лета возникают заботы, часть которых отпала бы, будь ты со мной. Но я не вправе ожидать такого удовольствия… я обязана призвать все терпение, каким наделена, чтобы пережить то, что положено пережить».
Май и июнь прошли спокойно. В июле, как она писала сестре Мэри, Абигейл почувствовала себя неважно. Она старалась отогнать воспоминания о своей подруге миссис Хауард, но они то и дело возвращались. Из Уэймаута был вызван Коттон Тафтс. Он, видимо, спешил сломя голову, но, когда вошел в спальню, постарался скрыть это. Он походил на преподобного Смита: высокий, с карими глазами и впалыми щеками.
— На что жалуешься, племянница?
— Болит голова. В глазах все плывет. Опухают ноги.
— Вроде бы все обычное. А как ребенок?
— Шевелится.
— Ты ждешь роды примерно через неделю?
— Около того.
— Лежи в постели. Не ходи по лестницам. Я подберу тебе книги для чтения.
Ноги Абигейл отекли, но чувствовала она себя сравнительно комфортно, читая «Путешествие Хэмфри Клинкера» Смоллетта и «Викария Уэйкфилда» Оливера Голдсмита. В полдень ее навещал Коттон Тафтс. Однажды, сидя напротив Абигейл у переднего окна ее спальни, чтобы подышать свежим воздухом, он заметил полный отпечаток ступней ребенка на ее тонком платье.
— Этот ребенок торопится родиться.
— Кузен Коттон, ваши слова ободряют крепче ромового пунша Джона.
— И за меньшую цену, — рассмеялся он, — теперь, когда мы не ввозим патоку из Вест-Индии.
Ночью ее била сильная дрожь. В комнате не было часов, и она не могла определить, когда начались схватки, но предполагала, что прошло минуты три, прежде чем дрожь прекратилась. Сознание Абигейл затуманилось.
Затем наступил глубокий сон. Пробуждение на заре напоминало подъем со дна глубокого озера. Она поняла, что это был не сон, а кома. В полдень пришел доктор Тафтс, и она рассказала ему о конвульсиях.
— Кузен Коттон, боюсь, что ребенок мертв.
Коттон молча посмотрел на нее поверх своих очков; его лоб покрыли глубокие морщины.
— Кажется, твои глаза в порядке, кузина Абигейл. Ты видишь отчетливо?
— Да.
— Хорошо. А как головная боль?
— Исчезла.
— А щиколотки?
Абигейл откинула легкую льняную простыню.
— Отеки пропали.
— Твое состояние хорошее. Возможно, ребенок занял лучшее положение для родов.
— Не считаешь ли ты, что ребенка можно вытащить из меня теперь?
— Этими страшными инструментами? Конечно нет. Они скорее убивают, чем спасают матерей. Дождемся нормальных родов.
— Будь добр, попроси Мэри позвать повитуху.
Когда Мэри вернулась, она мягко отчитала Абигейл:
— Тебе просто почудилось.
— Может быть.
Десятого июля вечером из Бостона пришло письмо Джона. Абигейл забыла о своих неприятностях, выбралась из постели и написала веселое письмо, сообщив ему о хороших видах на урожай и о начале родовых схваток. После этого она улеглась в кровать и крепко заснула.
С рассветом начались схватки, острые и короткие. Она напряженно ждала плача ребенка. Ни звука.
Абигейл приподнялась на локте и увидела, что разродилась миловидной девочкой. Но кожа малютки имела синеватый цвет. Повитуха шлепала ребенка по заду и груди. Абигейл слышала, что кто-то торопится в спальню: Коттон Тафтс схватил ребенка и принялся делать искусственное дыхание рот в рот.
Все было напрасно. Ни доктор, ни повитуха не смогли нащупать пульс ребенка. Причину смерти вызвал зажим пуповины.
У помогавшей повитухе Мэри глаза были сухими. Коттон подавлял рыдания. Наконец, взяв себя в руки, он опустился на колени перед постелью Абигейл, взял ее за руку и попросил прощения:
— Я врач. И стыжусь своей неграмотности. Когда ты впервые сказала мне о своих сомнениях, я должен был помочь. Еще было время спасти ребенка. Что давало тебе уверенность, когда я полагал, что ребенок все еще жив?
Абигейл ответила с грустью:
— Ребенок был во мне, а не в тебе. Мне стало легче, когда у меня внутри прекратилась борьба.
У нее щемило сердце. Нэб разрешили войти в спальню, и, узнав о случившемся, она зарыдала. Мэри хотела вывести девочку из комнаты.
Абигейл возразила:
— Пусть остается. Мы утешим друг друга. Нэб, дорогая, иди сюда и поплачь у меня на плече.
Мертворожденной дочери дали имя Элизабет и похоронили ее на кладбищенском участке Адамсов. Отец Абигейл, сестра Мэри и мать Джона сопровождали преподобного Уиберда к могилке.
Через пять дней Абигейл была уже на ногах и написала Джону письмо. Она считала, что должна сама сообщить ему печальную новость, заверить, что в случившемся нет его вины.
В комнату вошел Коттон Тафтс. Положив перо, Абигейл повернулась к нему:
— Будь добр, скажи: мне не следует рисковать и заводить нового ребенка, верно?
— Твоя жизнь была под угрозой дважды: при родах Сюзанны и теперь — Элизабет. Думаю, что больше не нужно рисковать.
Она помолчала немного.
— Я ожидала такой ответ. С момента, когда не услышала крика. Бог был милостив. Он дал мне четырех чудесных детишек. Видимо, мне не суждено иметь больше. Я была бы неблагодарной, не поблагодарив его за щедрость и не приняв безропотно Его волю.
Вновь склонившись над столом, Абигейл взяла перо и написала:
«Присоединись ко мне, мой близкий друг, в благодарности Небесам за то, что ценная для тебя жизнь была пощажена и пережила скорбь и опасность, а милый ребенок ушел к праотцам… У меня столько оснований хранить благодарность в своей печали, что не питаю ни единого упрека… До свиданья, дражайший друг, до свиданья».
Абигейл повезло: она быстро оправилась, и у нее не пропало желание ухаживать за плодородной нивой фермы под палящим солнцем. Жалованье в сто долларов, предложенное солдатам выборными лицами Брейнтри и Массачусетским законодательным собранием, привело к оттоку работников с ферм. Урожай кукурузы и пшеницы радовал, но негр-батрак ушел с фермы в разгар сенокоса. Трехдневная жара, сменившаяся дождливой погодой, грозила ускорить созревание яблок. Ричард Кранч успешно завершил сельскохозяйственный год. Поскольку нанятый им работник изъявил готовность поработать еще несколько дней, Ричард отправил его к Абигейл. Так же поступили ее отец и Коттон Тафтс. В сезон уборки урожая они работали бок о бок с Абигейл и детьми, перенося зерно в закрома. Молочных продуктов было немного, и они стоили дорого. Абигейл смогла получить изрядную сумму за проданное молоко, масло, сыр, яйца и птицу.
Вечерами она изучала карты, пытаясь с помощью отрывочной информации, доходившей до нее, установить расположение американских и британских войск, проследить их движение, стычки, бои.
Американская армия подверглась на севере ряду сокрушительных ударов.
«Джентльмен Джонни» Бургойн выступил из Канады с хорошо организованной и снабженной армией численностью около десяти тысяч человек при ста сорока пушках. Укрепив холм над фортом Тайкондерога, он выбил из него генерал-майора Артура Сент-Клера и его плохо вооруженные континентальные полки. Таким образом, он повторил маневр генерала Вашингтона, который выдворил британцев из Бостона, укрепив Дорчестерские высоты, разместив на них пушки Генри Нокса, доставленные из того же форта Тайкондерога. 7 июля 1777 года в Вермонте у Хаббардтона Бургойн разгромил арьергард драпавших американцев и начал наступление в направлении Олбани и Манхэттена, где намеревался соединиться охватывающим движением с армией генерала Хау.
Вашингтон с основными американскими вооруженными силами действовал в Пенсильвании не лучшим образом. В сражении при Брэндиуайн генерал Хау с пятнадцатью тысяч солдат вступил в бой с силами Вашингтона, состоявшими из восьми тысяч континентальных солдат и трех тысяч милиционеров. Хау обошел Вашингтона, послав половину своих сил в тыл американцам, опрокинул их правый фланг, тогда как Вашингтон ожидал наступления на центральном участке. Американцы стойко сражались до заката, затем отступили на север, оставив на поле боя тысячу убитых и раненых.